ГЛАВА 2
Юмэ всё ещё брел по улице, петляя между сугробами. Снегопад начал стихать, редкие хлопья теперь кружились лениво, а не сыпались сплошной стеной. Небо на востоке чуть посветлело, сменив чернильную тьму на тяжёлый свинцовый оттенок, но вокруг по-прежнему царил предрассветный сумрак.
Внезапно под ногами, на фоне белого, мелькнуло что-то маленькое и чёрное. Юмэ инстинктивно отшатнулся, чтобы не наступить. Присмотревшись, он медленно присел на корточки. Неподвижный комочек оказался крошечным котёнком, свернувшимся в тугой клубок и тщетно пытавшимся укрыться от пронизывающего холода. Шёрстка его покрылась инеем.
Что он здесь делает в такой холод?
Вопрос пронзил привычную апатию острой, простой жалостью. Что-то дрогнуло внутри, какая-то давно забытая струна. Без долгих раздумий, движимый чистым порывом, Юмэ принял решение. Осторожно, почти с благоговением, он поднял замёрзший комочек на ладони. Тельце было лёгким, как пушинка, но под пальцами он уловил слабую, едва заметную вибрацию — крошечное сердце всё ещё билось.
Он поспешно, но аккуратно расстегнул куртку, засунул руку с котёнком внутрь, прижав его к свитеру, к собственному теплу. Лёд на шёрстке начал тут же таять, оставляя холодные влажные пятна на ткани, но это было неважно.
Развернувшись, Юмэ направился обратно, туда, откуда пришёл. Его шаги, ещё недавно неуверенные и вязкие, внезапно обрели цель. Они стали увереннее, быстрее. Дрожь и глубокая усталость никуда не делись, но теперь у них появился противовес — простая, ясная задача: спасти этот комочек замерзающей жизни. И впервые за долгое время его мысли, до этого гнавшиеся по замкнутому кругу, устремились вперёд — к дому, к теплу, к спасению.
Юмэ добрался до своего дома и, подойдя к тяжёлой железной двери подъезда, обледеневшей насквозь, начал одной рукой искать ключ от домофона, стараясь не потревожить маленький свёрток у груди. Через пару секунд он нащупал холодный металл, прислонил его к считывателю. Глухой щелчок прозвучал как спасение.
Он с силой потянул дверь на себя, почувствовав под пальцами ледяное железо и неподъёмную тяжесть. Как только переступил порог, его окутало спёртое, но такое желанное тепло подъезда, резко контрастирующее с ледяным дыханием улицы.
Поднявшись на свой этаж, он нажал на ручку двери в квартиру. Она поддалась легко — не была заперта. Он и не закрывал её на замок, уходя. Тогда ему было всё равно.
Переступив порог, Юмэ закрыл дверь и поспешно, почти лихорадочно, начал раздеваться. Куртка, мокрая от тающего снега, упала на пол. Кеды слетели с ног. С котёнком на руке он прошёл в гостиную и осторожно опустился на диван. Только тогда он осмелился достать маленький комочек из тьмы за пазухой и положить рядом с собой, на подушку.
На вид котёнку было месяца три, не больше. Он оказался совершенно чёрным, и теперь, в тепле, его шёрстка начала понемногу распушаться. Он выпрямил крошечные лапки, дрогнул и, кажется, глубоко вздохнув, уснул. Дыхание стало ровным и спокойным.
Юмэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться, и наблюдал. Наблюдал, как поднимается и опускается маленький бочок. В комнате было тихо, только слышалось это лёгкое дыхание да тиканье часов где-то вдалеке.
И тогда, в этой тишине, впервые за долгое время в глубине души Юмэ что-то отозвалось. Не радость — нет, ещё не она. Но острое, щемящее чувство, похожее на тепло. Простое тепло живого существа, которому он, беспомощный, вдруг смог помочь.
Юмэ прикрыл глаза и облокотился на спинку дивана. Краткая передышка закончилась, и в его голову, как по накатанной колее, тут же хлынули новые тревожные мысли, теперь уже сфокусированные на маленьком комочке шерсти рядом.
А он сильно голоден? Если да, то чем мне его покормить? Чем, кроме молока? А если молоко ему вредно? А если он сейчас… умрёт? Вот просто уснёт и не проснётся. А он точно реален? Может, это галлюцинация?
Он уже почти физически ощущал, как знакомое сжатие возвращается к горлу, но в этот момент его мысли приглушил — а затем и вовсе отрезал — чёткий, неоспоримо реальный звук. Звук открывающейся входной двери.
Юмэ застыл, глаза широко распахнулись. Адреналин, острый и холодный, ударил в виски. Он забыл запереть дверь. И теперь кто-то вошёл. В его тихое, грязное, одинокое убежище, где только что зародилось что-то хрупкое и важное.
Из прихожей раздались шаги — неспешные, уверенные, знакомые. Не грабитель. Не чужой. Родной.
— Юмэ? Ты дома? Что за… бардак? — раздался высокий голос. Усталый, с оттенком раздражения и беспокойства.
Это был голос его старшей сестры, Мэй Курай. Той, кто до сих пор имел запасные ключи.
Мэй прошла в гостиную. В её руках болтались два пакета с едой. Она молча поставила их на пол у входа, и её взгляд скользнул по захламлённой комнате, по немытым окнам, по брату, сидящему на диване.
— Юмэ. Я продукты принесла, — сказала она, и голос её смягчился, став почти нежным. Но тут же она взглянула на его замученное лицо, на мокрые от снега волосы, на куртку, брошенную в прихожей. — Ты выходил гулять? В такую погоду?..
— Да, — прохрипел Юмэ. Голос его, долго не звучавший для другого человека, был тихим, осипшим и чужим. Последнее время он разговаривал только с собой, бормоча под нос всякую чушь.
— Ясно, — коротко сказала Мэй, и в её глазах промелькнула боль. Но взгляд её уже скользнул ниже, к маленькому чёрному комочку. Брови удивлённо поползли вверх.
— На улице нашёл, — ещё тише отозвался Юмэ, не поднимая глаз, глядя на котёнка как на своё единственное оправдание.
Мэй замерла. Удивление на её лице сменилось сложной, почти нечитаемой смесью чувств: растерянности, нежности и какой-то осторожной, зарождающейся надежды. Её брат, который едва мог позаботиться о себе, который тонул в своём горе, как в трясине… принёс в дом беспомощное существо. Это был поступок. Первый настоящий поступок за очень долгое время.
Она медленно присела на корточки на некотором расстоянии, чтобы не спугнуть малыша.
— Как назвал? — аккуратно спросила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни укора.
— Придумай ему имя, — мягко, но настойчиво сказала Мэй, глядя теперь прямо на брата. — Он теперь твой. Ты спас его. Значит, и имя дать должен ты.
Юмэ помолчал. Его взгляд блуждал между котёнком и пустым пространством на стене, будто он искал ответ не в комнате, а где-то внутри себя. Это молчание было напряжённым, почти физическим. Наконец он тихо выдохнул:
Мэй растерянно посмотрела на него:
— Гав?.. — переспросила она.
— Да, — отрезал Юмэ, и в его односложном ответе не было ни юмора, ни объяснений. Только констатация факта, твёрдая и непоколебимая.
Он сам, кажется, удивился этому звуку, слетевшему с его губ. Это было не имя. Это был звук. Простой, как вдох и выдох. Возможно, именно поэтому оно подходило. Котёнок не был чем-то сложным или пафосным. Он был вот этим: тихим «мяу», тёплым бочком, крошечным сердцебиением. «Гав» — таким же простым и базовым.
Маленький чёрный комочек, словно почувствовав, что речь идёт о нём, тут же чихнул — звонко и неожиданно.
Мэй сначала замерла, а потом из её груди вырвался сдавленный звук — не то смешок, не то вздох облегчения. Уголки её губ дрогнули.
— Ну что ж, — сказала она, вставая и отряхивая руки о брюки. — Гав, так Гав. Привет, Гав. — Она снова посмотрела на котёнка, и теперь в её взгляде читалось что-то новое — не жалость, а осторожное уважение к этому странному, но его решению.
Мэй выдохнула и, снова подобрав пакеты, направилась на кухню. Она поставила их на пол, и её глаза поднялись на стол… Взгляд стал тяжёлым, уставшим и полным осознания того, что эта гора посуды стоит здесь, кажется, с её последнего прихода. Точнее, с прошлого месяца. Она приходила редко, чаще всего просто приносила продукты и убиралась в квартире, словно пытаясь расчистить хотя бы внешние следы его внутреннего хаоса.
Мэй молча подошла к столу и начала разбирать посуду по чуть более аккуратным кучкам: тарелки к тарелкам, кружки к кружкам. Потом достала спички. Резкий, знакомый звук чирканья, вспыхнувшее пламя. Она поднесла его к старенькой газовой колонке, несколько раз дёрнула ручку, пока та не завелась с сухим кашлем.
Настроила температуру воды — не слишком горячую, чтобы не закоптить и без того грязную посуду ещё сильнее — и принялась за работу. Звук льющейся воды и скрежет губки о керамику стали единственными звуками на кухне.
Мэй домыла последнюю тарелку, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и выдохнула. Взгляд её упал на ту самую кружку, в которой сегодня утром был заварен чай, так и оставшийся нетронутым. Внутри плавало несколько потемневших, размокших листков. Она вылила холодную заварку в раковину, где та на мгновение задержалась жалким коричневым пятном, а потом помыла кружку до скрипа.
Она продолжила убираться в квартире Юмэ, потому что, кроме неё, это, кажется, никого не волновало. Даже самого Юмэ.
Мэй копошилась в гостиной, протирая полы. Вода в ведре быстро темнела от грязи. Юмэ сидел на диване в той же позе, уставившись в стену. Краткое затишье, которое принёс Гав, закончилось. Его тело снова сковали невидимые, тяжёлые цепи, давившие на грудную клетку, затруднявшие дыхание. Мысли, как голодные пиявки, возвращались к своему излюбленному месту: «А если…» Попытки думать о Гаве тонули в мощном подводном течении другой, более старой и страшной тревоги. Разум был снова поглощён не именем человека, а самой чёрной дырой на его месте — ужасом от того, что он этого имени не помнит. Это забвение казалось ему теперь самым большим предательством.
Котёнок спал сладким, безмятежным сном у его ног, свернувшись в чёрный шарик. Странно. Ведь Гав — уличный, но вовсе не испугался новой квартиры, не прятался, а сразу нашёл себе место рядом с этим молчаливым, сломленным великаном.
Мэй, согнувшись, продолжала мыть полы, оттирая засохшие пятна и следы. Пакеты с едой так и остались на кухне, забытые на полу посреди только что наведённого порядка, словно инородные тела, которые ещё предстояло ассимилировать в эту новую, хрупкую реальность.