ГЛАВА 1
За окном клубилась привычная зимняя мгла, а в комнате царило удушающее, гнетущее чувство тревоги. Оно преследовало Курай Юмэ, заставляя вновь и вновь задаваться одним и тем же вопросом: почему всё так? Ответа не было — ни у нас, ни у него самого.
Всё началось утром. Раздражающий треск будильника давно оглашал комнату, не собираясь умолкать, но Юмэ не открывал глаза, хотя очнулся от сна несколько минут назад. Вряд ли это, впрочем, можно было назвать пробуждением. Он лежал не двигаясь, тело его стало тяжёлым и ватным, словно налитым свинцом. Подняться с кровати казалось непосильной задачей.
Наконец он преодолел себя и приоткрыл один глаз через силу, будто веки были склеены сладким, липким клеем долгой спячки. Мутный, несфокусированный взгляд упал на будильник.
Из груди вырвался тихий, усталый стон. Утро для него никогда не было добрым; оно оставалось мучительным переходом из царства забытья в реальность, всегда оказывавшуюся слишком яркой, слишком требовательной.
Юмэ протянул руку, но по телу прошла новая волна изнуряющей слабости. Казалось, к его запястьям приковали невидимые, но невероятно тяжёлые кандалы. Собрав волю в кулак, он всё же шлёпнул по кнопке, и в комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина. Медленно, как глубокий старец, он приподнялся и сел на краю кровати, ощутив под собой холодный край матраса. Затылок чесался, ум отказывался работать. «А я не опоздаю?» — пронеслось где-то на задворках сознания. «Возможно, и опоздаю… Но куда?»
Прошло ещё несколько минут внутренней борьбы, прежде чем ему удалось оторвать тело от кровати и подняться на ноги. Комната на мгновение поплыла, в глазах потемнело — земля ушла из-под ног. Он качнулся и упёрся в стену, ожидая, пока этот внезапный приступ слабости отступит. Спустя пару секунд темнота рассеялась, сменившись привычной размытой картинкой мира.
Сделав первый неуверенный шаг навстречу двери, он тут же попал в ловушку собственного разума.
Что будет сегодня? Что может пойти не так? Я сегодня умру? А что, если…
Беспокойные мысли, словно стая назойливых ос, принялись жалить его снова и снова, давя на виски изнутри. Юмэ тряхнул головой, пытаясь выбросить их прочь, но тщетно. На кухне он действовал на автомате: наполнил чайник водой, поставил на конфорку, щёлкнул выключателем. Затем замер у столешницы, поглощённый водоворотом своих мыслей. Он не видел чайник, не слышал сначала его тихого посвистывания. Он был в другом месте — в мире тревожных сценариев и призрачных страхов, пока нарастающий, пронзительный вой кипящей воды не вернул его в холодную реальность кухни.
Он выключил конфорку, и резкий свист прекратился, оставив после себя оглушительную тишину. Механически, почти не глядя, налил кипяток в кружку, что стояла на столе среди целого моря немытой посуды, оставшейся со вчера, позавчера, а может, даже с прошлой недели. Поставил чайник обратно на остывающую плиту, достал заварку и бросил пакетик в воду, даже не помешав. Тихим, неуверенным шагом дошёл до стула и опустился на него, уставившись в окно.
За стеклом всё ещё была тьма — густая, непроглядная, полная леденящего холода. Снег сыпался без остановки, плотной стеной, за которой дальше шести метров не было видно абсолютно ничего. Мир сузился до размеров оконного проёма, заполненного белой круговертью.
И тут, сквозь ватную пелену апатии, в голову Юмэ неожиданно пришла мысль: пойти прогуляться. Он не стал противиться. Ведь она, в отличие от всех остальных, не была отравленным плодом тревоги. Скорее всего.
Он вернулся в свою комнату и, открыв шкаф, достал первые попавшиеся штаны… и худи. Худи, худи, худи, худи… — пронеслось в его голове навязчивым, бессмысленным эхом. Логика давно перестала быть его спутником. Он скомкал чёрную ткань в руке, словно пытаясь задавить саму мысль, и швырнул её обратно в тёмную глубь шкафа. Вместо этого он достал толстый свитер и захлопнул дверцу, будто запирая что-то ненужное.
Оделся и вышел в коридор, продолжая на ходу натягивать свитер. Затем надел летние кеды на тонкой подошве. Странно? Да, сейчас они явно не подходили для погоды за окном. Но внутреннее состояние редко соответствует внешним обстоятельствам.
Он подошёл к зеркалу в прихожей и взглянул в него. Увидев собственное отражение — бледное, отчуждённое лицо с запавшими глазами, — он поморщился. Резким движением сорвал с вешалки куртку, отвёл взгляд и направился к выходу. Поворот ключа, щелчок замка. Юмэ открыл дверь, шагнул на лестничную клетку и уже на ходу, спиной к уходящему теплу, начал засовывать руки в рукава, пытаясь укрыться от надвигающегося холода.
Он спустился на первый этаж и наконец застегнул куртку. Нажал кнопку домофона, услышал сухой щелчок и с трудом, приложив усилие, которого почти не осталось, надавил на тяжёлую дверь подъезда.
Первый же шаг на улицу оказался ударом. Колючий холод мгновенно окутал его, впился в открытые участки кожи. Щёки загорелись ледяным жжением, дыхание перехватило. Инстинктивно захотелось развернуться — назад, в тепло, под одеяло, в безопасное место.
Но Юмэ, преодолевая мгновенную слабость, сделал ещё один шаг. И ещё. Он вышел из-под карниза подъезда, и густой, слепой снегопад сразу же принялся за него, засыпая волосы, прилипая к одежде. Хлопья таяли на разгорячённом тревогой лице, смешиваясь с внезапно навернувшейся влагой в глазах. Он шёл, не зная куда, подчиняясь лишь смутному импульсу, что вытолкнул его из дома.
Юмэ опустил голову. Грязные, немытые волосы спадали на лицо, создавая ещё один барьер между ним и миром. Из-под ног раздавался короткий, похрустывающий звук снега.
Мимо него, окутанные паром от дыхания, проходили люди. Они спешили на работу, их шаги были чёткими и целеустремлёнными, взгляды устремлены вперёд. Сам же Юмэ уволился ещё в прошлом году — после того самого несчастного случая, о котором потом писали в газетах. Случай произошёл не с ним, а с… с … Он уже не помнил имени того человека. И это было самым ужасным. Ведь когда-то он так дорожил этими воспоминаниями. Теперь же в его голове осталась лишь дыра, зияющая пустота, которую тут же заполняла всепоглощающая вина.
Сейчас он уходил всё дальше от дома. Ему было трудно идти, и вовсе не из-за снега. Ноги неуклюже подгибались, будто отказывались слушаться, но Юмэ продолжал упорно двигаться вперёд. В его движении чувствовалась какая-то отчаянная решимость, словно в конце этого пути его ждало нечто очень важное… Но где этот конец? Он был неизвестен. Так же, как и имя в газетной статье.
Странные и пугающие мысли поглощали его изнутри, накатывая волнами. Он уже не видел и не понимал, куда идёт. Завеса из снега и собственных волос скрывала всё вокруг, и он просто плыл по этому белому, беззвучному миру, гонимый внутренним ветром, что дул из самого сердца.
Шаги Юмэ начали стихать, пока совсем не замерли на заснеженной тропинке. Он остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.
Мысль, острая и отравленная, вонзилась в сознание. Юмэ резко поджал губы в тонкую, побледневшую полоску. Похолодели пальцы, сжатые в карманах. В этот миг возникло чёткое, почти физическое ощущение — будто он проваливается сквозь слои тумана и внезапно, болезненно резко, возвращается из призрачного мира своих терзаний в реальность. В ледяной воздух, в хруст снега под ногами, в далёкие голоса прохожих.
Он с силой тряхнул головой, пытаясь вышвырнуть навязчивую идею прочь.
— Нет… Я не могу… Этой статьи уже нет нигде, — прошептал он себе под нос, и слова застыли в воздухе маленьким облачком пара, тут же развеянным ветром.
Он снова заставил себя двинуться вперёд, шаг за шагом, и снова погрузился в пучину мыслей. Но теперь они крутились вокруг одной чёрной дыры: он не помнил. Не помнил ни имени, ни фамилии того человека. Эта забывчивость терзала его сильнее самых ярких воспоминаний. Каждое «не помню» было похоже на крошечный, острый нож, который вновь и вновь царапал и без того израненное сердце, оставляя на нём невидимые шрамы, никогда не перестававшие ныть.