• xxx •

"If I had a gun, I would load it up Put it to your skull, turn the safety off Cock the hammer back, just before I squeezed You would grab the gun, lick the barrel clean You're as sick as me, we're not meant to be" ▶ Call Me Karizma – Fuck, Fight

Дуло М9 настойчиво упирается в подбородок – Александрит не позволяет повернуть головы, отвести взгляд. Не сказать, что доктор так уж против, конечно: зрелище перед ним восхитительное, и куда сложнее самому из последних сил контролировать дыхание, держа расположившегося между его ног любовника на прицеле собственного пистолета. Вельтманн вздрагивает, выгибается ближе под прикосновение тёплых губ, чуть сжимает хватку влажной от пота ладони на тёплом металле рукоятки, легонько поглаживает пальцем спусковой крючок –

сегодня оба пистолета сняты с предохранителей.

В этом, собственно, вся прелесть; ради вероятности выстрела оба раз за разом позволяют направить на себя оружие. В одно из таких "свиданий", когда близость сопровождалась вжатым в кожу металлом – пожалуй, даже, в самый первый – доку пришлось влить в себя лишнюю ампулу панацеи, заживляя случайно простреленное плечо. В другой-... нет, другой случай док до сих пор не может вспомнить, хотя и уверен, что тогда случайно угробил Александриту одну из его кукол. Тот, впрочем, обиды не держал, поэтому хирург и не задумывался –

да и задумаешься тут, когда запах железа сливается с цветочным парфюмом,
когда смазанный макияж мешается со слезами на чужом лице,
когда – ох, Боже – губы корпората сжимаются на нём ниже,
и Вельтманн в судороге сводит бёдра, чуть сжав Александрита между ними.

Парень улыбается, довольный донельзя – доктор этого, может, и не видит, закатив глаза на миг, но ощущает отлично. По низу живота, украшенного следами чужой помады, пробегает судорога, и пистолет хирурга неаккуратно смахивает с лица парня синие пряди. Тот красив, блядски красив, даже если Эрнест скорее откусит себе язык, чем выскажет это вслух (хотя, кажется, разок-другой что-то нежное в чужой адрес всё-таки проскальзывало после n-ного стакана джина); и, честно, док сомневается, что сумел бы добровольно отказаться от такого внимания от ликвидатора, даже если то наверняка скоро сведёт его в могилу.

Александрит замечает чужую отвлечëнность и напоминает о себе мгновенно: он подлезает чуть выше, улёгшись щекой на живот мужчины, а его пистолет похлопывает хирурга по щеке, и не обратить внимания на лениво сдвинувшийся на спуск палец – опасно для жизни. Док клонит голову ближе: ластится к металлу, будто послушный пёс, и корпорат приподнимает бровь с ухмылкой, когда на корпус пистолета ложится краткий поцелуй.

– Ты прям наслаждаешься, я смотрю?

– Спрашиваете ещё...

Свободная ладонь Алекса, до того лежащая на бедре хирурга, сдвигается правее, охватив его, и Эрнест сдаётся – негромко, коротко стонет, хотя и выходит больше похоже на хрип. С ликвидатором сдержаться бесконечно сложно, и, видит Бог, док ещё сотню раз пожалеет о проявленной слабости,
но, пока его награждают обжигающей лаской,
не плевать ли?

Когда они заканчивают, Вельтманн не позволяет парню уйти сразу. Почему-то Алекс слушается, и доктору достаётся возможность аккуратно убрать растёкшийся по чужому лицу макияж, приводя мордашку корпората в привычно приличное состояние. Пальцы, грубоватые от сетки старых шрамов, бережно касаются щёк, висков (от которых док на всякий случай отводил пистолет подальше), пробегаются подушечками по паре симметричных шрамов на нижней челюсти (Эрнест задаётся вопросом, почему он не замечал их раньше, и не находит ответа); Александрит прикрывает глаза, и мужчина, пользуясь мигом спокойствия, льнёт ближе, уткнувшись носом в чужую шею.

Ликвидатор чуть щурится, когда там – чуть ниже тонкого вертикального шрама – остаётся запечатлён укус, но ничего не говорит. Молчит и хирург – нервное возбуждение от маячившего перед лицом оружия оставляет за собой полное нежелание формировать обрывки мыслей в слова.

Отпускать тоже не хочется.

В конце концов, нечасто можно встретить кого-то достаточно сумасшедшего,
чтоб однажды, может,
выстрелить вместе.