Императорский наставник-шарлатан
Сун Сюань прожил в Шэнцзине всю зиму, затем пережил лето, и ровно через год Наньту и Даяо наконец начали войну.
К этому времени шэнцзинские чиновники уже превратились в обычных подпевал. У каждого на лице была нарисована безмятежность, каждый называл Даяо мирной, благополучной державой с сильным народом и уверял, что Наньту никак не угрожает ни одному краю Даяо.
Что до Цзи Юньси, он не говорил ни что верит, ни что не верит. Просто позволял чиновникам славословить дальше.
Когда пришло время Ведомству доходов сводить счета, он вдруг заявил, что собирается построить новый дворец.
В тот раз Сун Сюань был рядом с Цзи Юньси и своими глазами видел, как у главы Ведомства доходов задрожала борода, а из глаз едва не хлынули слёзы.
— Ваше величество, государственная казна пуста, на границе трудно с провизией и припасами. Следует прежде всего думать о положении в целом…
В такие времена осмелиться сказать подобное уже было большой храбростью.
Цзи Юньси посмотрел на него с выражением не то улыбки, не то насмешки.
— Ты хочешь сказать, что мы не думаем о положении в целом?
Тут же выступили совершенно нелепые чиновники-подпевалы:
— Дом, государство, Поднебесная — всё начинается с дома. Если дом не устроен, как управлять государством? Если его величество не может спокойно отдыхать, это уже важнейшее дело. Ваши слова, почтенный господин, не означают ли, что вы давно таите обиду на его величество?
От этих слов старый сановник с белыми волосами, белой бородой и усами с глухим стуком рухнул на колени. От испуга у него задрожали губы.
— Старый слуга… старый слуга вовсе не это имел в виду…
После этого все один за другим принялись добивать лежачего, раздувая дело до небес, будто непременно хотели довести этого человека до смерти.
А император на троне смотрел на всё происходящее так, словно наблюдал забавную пьесу. В его глазах проступало неописуемое удовольствие.
И всё же Сун Сюань нахмурился и не удержался от лишней фразы:
— …Оставь это. Этот господин не нарочно.
Услышав это, Цзи Юньси перевёл взгляд на него, медленно оглядел и, подперев щёку рукой, сказал:
— Господин жрец — жрец Наньту.
Он и правда не должен был вмешиваться в эту смуту.
— Ладно. Денег из казны тогда касаться не будем. Приостановите строительство императорской усыпальницы, о котором говорили в начале года, и возьмите эти средства на новый дворец.
Он скользнул взглядом по тому сановнику из Ведомства доходов и снова рассмеялся:
— Мы просто пошутили. Министр, не принимай близко к сердцу. Вставай.
Старый господин только тогда с облегчением выдохнул.
Цзи Юньси раз за разом дёргал цепь на шее Сун Сюаня. В его глазах смутно пряталась улыбка, будто он на что-то намекал.
Сун Сюань просто притворился, что не видит.
Как и ожидалось, дневную обиду Цзи Юньси записал на счёт Сун Сюаня. После придворного заседания он потащил его в кабинет и заставил смотреть альбом весенних картинок, неизвестно откуда добытый. Он собирался вместе с Сун Сюанем повторить позу спаривающихся собак с одной из картинок.
Стоило Сун Сюаню увидеть изображение, как уши у него тут же покраснели. Он подобрал рукава и собрался уходить.
Цзи Юньси удержал его за рукав и сказал:
— Если господин жрец уйдёт, того старика днём постигнет беда.
— Он человек Даяо. Какое это имеет отношение ко мне?
Цзи Юньси позвал Чжу Яна и приказал:
— Сейчас же возьми людей, схватите главу Ведомства доходов Ду и отведите в Чжаое-тай. Сначала снимите с него слой кожи, а потом поговорим.
Чжу Ян скривился и втянул холодный воздух сквозь зубы. Он крайне неохотно направился к выходу.
Но едва дошёл до порога, как услышал холодный голос Сун Сюаня:
Только тогда Цзи Юньси рассмеялся.
— Слушаюсь, — хихикнул Чжу Ян, обернулся, чинно поклонился Сун Сюаню, а потом вприпрыжку ушёл.
Сун Сюаню снова захотелось взять меч и кого-нибудь убить.
В тот день Цзи Юньси держал конец цепи за его спиной и раз за разом вталкивался в него. Когда удовольствие поднималось выше, он целовал Сун Сюаня в затылок, а потом слегка прикусывал зубами.
От этого у Сун Сюаня немела кожа головы.
Чем чаще между ними случалось такое, тем лучше Цзи Юньси узнавал слабые места Сун Сюаня. И тем труднее Сун Сюаню становилось с ним справляться.
Если вначале Сун Сюань испытывал только ярость и ненависть, то позже, когда его собственное тело тоже начало получать от этого удовольствие, в сердце добавилось ещё и унижение.
Когда всё закончилось, они лежали, переплетясь, на мягкой постели. Цзи Юньси почувствовал перемены в нём и с усмешкой сказал:
— Господину жрецу тоже нравится. Так почему бы не следовать собственному сердцу?
— Господин жрец — хороший человек. А хорошие люди меня не побеждают, — продолжил Цзи Юньси.
Сун Сюань просто закрыл глаза и сделал вид, что уже уснул.
Цзи Юньси тоже больше не стал его раздражать. Он закрыл глаза и лёг спать.
Лишь спустя долгое время Сун Сюань медленно открыл глаза. Убедившись, что дыхание Цзи Юньси ровное и тот, похоже, действительно крепко спит, он протянул руку и коснулся его щеки.
Он долго рылся в чужих воспоминаниях и наконец получил сведения, которые ему были нужны.
Он отпустил руку и посмотрел на лицо Цзи Юньси. Прежнее раздражение и досада уже неизвестно куда рассеялись.
— Я не хороший человек, — тихо сказал он.
Снаружи война тянулась день за днём, но в Шэнцзине по-прежнему пели, танцевали и изображали мирное благополучие.
К концу года новый дворец наконец обрёл очертания. Цзи Юньси назвал его «Ваньцю».
Он снова привёл туда Сун Сюаня. Даже новогодний пир отменил: в эту ночь они вдвоём собирались встретить новый год там.
Этот дворец был не похож на дворцовые покои в императорском дворце. Он не был роскошным и ослепительным, зато в нём имелся необычный, интересный вид, и даже смутно чувствовалась вольность простого мира.
Все вещи внутри, каждая до единой, были редкими драгоценностями, но, стоя там, не бросались в глаза.
Это довольно сильно удивило Сун Сюаня.
Он думал, что с нравом Цзи Юньси тот непременно построит место, где всё будет сиять драгоценными камнями, вином, яствами и безмерной роскошью.
— Шэнцзин и правда скучен. Поэтому я построил такое место. Я уже почти забыл, каково снаружи, но кое-что всё же слышал. Потом я ещё найду сюда акробатов, огнеглотателей, актёров, меняющих маски. Если ты будешь жить здесь, тебе хотя бы будет веселее.
Он вспомнил: раньше, когда они стояли на верхнем этаже Башни Хранения звёзд, он спрашивал Цзи Юньси, каков мир снаружи.
Видимо, этот человек заметил тогда отсутствие радости в его глазах.
И теперь Сун Сюань вдруг не знал, что сказать.
То, что грелось на огне в комнате, Цзи Юньси принёс сам. Он налил им обоим полные чаши и сам отпил первым.
— В прошлый раз я тебя обманул. Снаружи, наверное, есть много интересного. Мне когда-то рассказывали.
Сун Сюань взял у него вино и посмотрел на мелкий снег за окном. Холода он почти не чувствовал.
— Старый друг. — Цзи Юньси выдохнул, и ледяной воздух превратил его дыхание в белый пар. — Я ждал его очень долго.
Рука Сун Сюаня, державшая чашу, вдруг застыла в воздухе.
— Я всё время надеялся, что он ещё не умер… А теперь, похоже, жив он или мёртв, ко мне это уже не имеет никакого отношения. — Уголок губ Цзи Юньси дрогнул. — Мы давно уже слишком далеко друг от друга.
Сун Сюань открыл рот. Он хотел спросить Цзи Юньси, кто этот человек.
Но он уже видел все воспоминания Цзи Юньси.
Ответ на этот вопрос он знал так же ясно, как собственную ладонь.
Во всей прошедшей жизни Цзи Юньси был только один человек, который имел с ним такую связь и мог рассказывать ему о простом мире.
Сун Сюань изо всех сил попытался не дать голосу дрогнуть:
— Не обязательно. Возможно, ты ещё встретишь его. Кто знает.
Цзи Юньси рассмеялся, и в этот миг он даже немного походил на ребёнка.
— И что будет, если встречу? Когда я его знал, мне было всего шесть лет. Сейчас я совсем не похож на прежнего себя. Если бы я был контрабандистом и встретил его, ещё мог бы назвать его братом. Но я — мерзавец всей Поднебесной, первый тиран. Чего мне ждать? Ждать, что он всё равно улыбнётся мне, как раньше?
— Сун Сюань, ты ведь с самого начала прекрасно понимал: никто не станет вспоминать обо мне, — повторил Цзи Юньси. — Никто.
Он знал, как вся Поднебесная смотрит на Цзи Юньси. Знал, что все, кто толпится вокруг него, льстит и превозносит его, — всего лишь шуты, день за днём разыгрывающие представление.
На длинном пути, полном шипов, Цзи Юньси отбросил всякую доброту и милосердие, чтобы выжить на самой вершине. Но именно из-за этого он утратил и право любить, и право быть любимым.
— Я не хочу с ним встречаться.
Каким стал тот человек из его памяти?
Будет ли он смотреть с ненавистью, как враг, и вонзит ли меч ему в горло?
Или тоже изменится, встанет перед ним на колени и начнёт льстить?
Он взял Сун Сюаня за руку и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Так тоже хорошо, Сун Сюань. Пусть ты меня ненавидишь — всё равно. Я просто больше не хочу быть один.