Императорский наставник-шарлатан
Если бы ничто никогда не изменилось, тогда…
В тот день, когда Сун Сюань прибыл в Даяо, он как раз попал под первый осенний дождь. Даже небо казалось серым и мутным.
Но на душе у него было радостно.
Посольскую поездку в Даяо он сам выпросил у верховного жреца… хотя, строго говоря, это вообще не должно было быть делом жреца.
Тем более его — жреца в тёмных одеждах, в Наньту стоящего ниже лишь одного человека и выше всех прочих.
Ему, человеку такого положения, проделывать путь в тысячу ли до Даяо было, конечно, далеко не лучшей идеей.
Он был человеком Даяо. Родился в Хэнъяне. Пусть Даяо его бросило, пусть верховный жрец подобрал его и увёз в Наньту, он всё равно хотел своими глазами посмотреть на эту землю, где родился.
Перед отъездом Нань Жунцзюнь едва не превратился в старую няньку. Он тысячу, десять тысяч раз повторял ему:
— Нынешний император Даяо жесток и безжалостен сильнее всех на свете. Ты должен быть осторожен. Не вздумай его злить.
— Не беспокойтесь. Я не навлеку беду на Наньту.
Нань Жунцзюнь закатил на него свои прозрачные, словно стеклянные, глаза.
— Кто боится, что ты навлечёшь беду на Наньту? Я боюсь, что ты опять полезешь не в своё дело и оставишь свою драгоценную жизнь в Даяо.
Жрец в тёмных одеждах из Наньту и правда держался достойно и благородно. Но то, что он был добрым, мягким и слишком уж доступным для людей, тоже не было никаким секретом.
— Судьба того человека из Даяо уже дошла до точки разрыва.
В глазах Нань Жунцзюня слабо дрогнула водная рябь, и он со смехом сказал:
— Так что на этот раз веди себя хорошо, спокойно вернись назад. Через пару лет тебе уже не придётся так мучиться, если захочешь отправиться куда-нибудь в Даяо.
В Наньту, от жрецов до простого народа, все издавна питали мятежные мысли против Даяо. Сун Сюань это понимал, но сам не особенно разделял.
— Господин жрец, мы почти прибыли! — раздался снаружи голос слуги.
Сун Сюань тряхнул головой и отогнал все эти мысли.
Он переоделся в белое жреческое одеяние с чёрной каймой. Изначально его одежды должны были быть тёмного цвета сюань, но он слышал, что в Даяо этот цвет принадлежит императору, поэтому пришлось оставить их в стороне.
Жреческое облачение было тяжёлым, с прямыми и жёсткими линиями, совсем не похожее на обычную одежду Сун Сюаня. Поэтому, когда он спускался с повозки, движения его вышли немного неловкими. Он наступил мимо ступеньки и почти упал.
Но чья-то рука уверенно поддержала его.
Сун Сюань восстановил равновесие, обернулся и сразу столкнулся с лицом, ясным, прекрасным и тревожащим, словно осенняя луна.
На мгновение он вспомнил принцессу Инхо, первую красавицу Наньту. Человек перед ним обладал такой же утончённой, несравненной красотой, но глаза у него были холодными, словно высохший колодец. Сун Сюань невольно засмотрелся.
— Дерзость! — услышал он чей-то окрик.
Только тогда Сун Сюань понял: этот человек был с головы до ног облачён в тёмное, сидел верхом на белоснежном коне, а в его взгляде сквозила оценивающая холодность и едва заметный интерес.
— Ты и есть жрец из Наньту? — спросил он.
Сун Сюань осознал его статус и вовремя поклонился:
— Сун Сюань приветствует императора Даяо…
Тот приподнял его подбородок кончиком хлыста, который держал в руке.
— Изначально я приехал просто посмотреть на редкость. Не думал, что господин жрец окажется довольно интересным. Мы… раньше где-нибудь встречались?
Сун Сюань слегка замер. Он внимательно посмотрел на это белое, тонкое лицо, а затем медленно покачал головой.
— И правда. Ты же жрец Наньту. Где бы нам встретиться? Войдём сначала, потом поговорим.
Он направил коня прямо в главные ворота дворца. Сановники и слуги по обе стороны сделали вид, что ничего не видят. Ни один человек не осмелился его остановить.
Высокомерный. Мрачный. Непредсказуемый. С мятежностью, будто врождённой.
Таким было первое впечатление Сун Сюаня о Цзи Юньси.
Ещё до приезда Сун Сюань слышал немало рассказов о жестокости этого императора Даяо.
Он тайно убил старшего брата, довёл до смерти отца, сломал золотую плеть, передававшуюся со времён императора-основателя, и забил до смерти в тронном зале почтенного, важного первого сановника Бая.
Более того, всего несколько месяцев назад его пытались вынудить отречься от престола. Говорили, в день дворцового переворота померкли солнце и луна, а кровь текла рекой.
Сановника Лу, который возглавил заговор, он собственноручно обезглавил. Его голову выставили за дворцовой стеной, и даже после смерти глаза того так и не закрылись.
С тех пор в Даяо больше никто не смел злить этого жестокого и безрассудного императора.
Но к этому безымянному послу он, кажется, испытывал особенный интерес.
И даже был с ним очень уступчив.
Это немного радовало Сун Сюаня.
Цзи Юньси приходил к нему в посольскую резиденцию, чтобы найти себе собеседника и противника для партии в го. Ему хотелось слушать, как Сун Сюань рассказывает о нравах и положении дел в Наньту. Сначала Сун Сюань думал, что этот император хочет выведать сведения, но спустя несколько встреч он уже рассказал даже о самых мелких и незначительных вещах, а Цзи Юньси всё равно ни разу не показал, что ему скучно.
Наоборот, он с любопытством спросил:
— Значит, жреца Сюаня в Наньту очень любят?
— Не настолько. Просто Сюань любит странствовать повсюду, поэтому и знакомых у него чуть больше. Большинство простых людей в Наньту всё же верит в верховного жреца. Вот верховный жрец для них и правда словно сошедшее с небес божество.
В глазах Цзи Юньси смутно мелькнуло презрение.
— Разве на этом свете действительно есть боги?
Сун Сюань понимал, что этот император в душе противится подобным вещам, и лишь улыбнулся:
— Даже если их нет, разве плохо, когда в сердце человека есть Чистая земля и есть хоть одно божество?
В тот момент он и представить не мог, что эти случайные слова, сказанные почти наугад, принесут ему большую беду.
Сун Сюань никак не мог понять, какое безумие нашло на этого императора, что тот силой запер его на самом верхнем этаже высокой башни.
— Это Башня Хранения звёзд. Место в Даяо, самое близкое к небу, — тихо сказал Цзи Юньси, стоя рядом с ним. — Ты тот, кто ближе всех к богам. Значит, тебе и следует жить здесь.
Сун Сюань не знал, смеяться ему или плакать.
— Я вовсе не бог. Жрец — тоже всего лишь человек.
Цзи Юньси протянул руку и провёл пальцами по его лицу. В глубине его глаз стоял холод, но выражение лица смутно отдавало одержимым восхищением.
— Разве не ты говорил: если в сердце есть Чистая земля и есть хоть одно божество, это всё равно хорошо? Сун Сюань, место, где нахожусь я, грязно так, что ноге ступить некуда. — Цзи Юньси тихо рассмеялся. — Но мне всё время кажется, что ты очень чистый. Останься здесь. Будешь ли ты богом или человеком — неважно. Я хочу, чтобы ты принадлежал мне.
Осознав, что его заточили, Сун Сюань, вопреки ожиданиям, не испытал такого уж сильного потрясения.
Этому человеку было всё равно, сидит он тихо или ходит по башне. Цзи Юньси давал ему всё необходимое, кормил, поил и всячески баловал. Жить какое-то время в Даяо оказалось не так трудно, как он думал.
В Наньту он, будучи жрецом, тоже часто сидел в храме и ждал, пока к нему придут простые люди.
Разница была лишь в том, что теперь он стал единственным жрецом Цзи Юньси.
К этому жрецу из чужой страны, живущему на высокой башне, Цзи Юньси никогда не терял интереса. Он часто приходил к Сун Сюаню поговорить о пустяках, приносил ему разные редкие диковинки. А если говорить было совсем не о чем, просто сидел и смотрел на Сун Сюаня.
Сун Сюань не очень понимал. Он ведь даже не был так красив, как этот император. Что в нём вообще можно было разглядывать?
Однажды Цзи Юньси случайно уснул в его покоях. Первым движением после пробуждения он выхватил из рукава острый короткий клинок.
Сун Сюань в тот момент сидел в стороне, держал кисть, обмакнутую в тушь, и рассеянно смотрел перед собой.
Цзи Юньси чуть нахмурился и спросил:
Сун Сюань замер. Кончик кисти коснулся бумаги, и тушь расплылась большим пятном.
— Если убьёшь меня, сможешь вернуться назад, — спокойно ответил Цзи Юньси.
— Я не так уж спешу возвращаться. — Сун Сюань подпёр щёку рукой. — В Наньту много жрецов. Я не настолько важен… К тому же закуски в Даяо очень вкусные.
Уголок губ Цзи Юньси дрогнул. Он спрыгнул с постели и спросил:
— Я хочу научиться писать ханьские иероглифы. — Лицо Сун Сюаня стало немного неловким. — Но я умею только читать. Писать не умею.
В детстве он лишь немного учился у семьи Сун. Потом, когда попал в Наньту, занятия прервались. Теперь он мог читать, но писать уже не умел.
— Я научу тебя. — Цзи Юньси встал у него за спиной, накрыл его руку своей и легко выдохнул возле его уха: — Но ты должен звать меня учителем.
— Даже не мечтай. — Сун Сюань рассмеялся. — Не думай, будто я не знаю: ты немного младше меня.
— Тогда зови меня по имени, — ровно сказал Цзи Юньси. — Юньси.
— Юньси… — Сун Сюань произнёс это один раз.
Цзи Юньси взял его руку и заново провёл кистью.
Сун Сюань посмотрел на сложный иероглиф «Си» и покачал головой.
— Почему твоё имя так трудно писать?
— Учись понемногу, — тихо сказал Цзи Юньси.
На самом деле, если бы Сун Сюань не был молодым жрецом, он, возможно, понял бы: когда холодный и бесчувственный человек вдруг становится мягким, причина вовсе не обязательно в том, что в последнее время у него хорошее настроение.
У такого человека могло быть ещё множество иных мыслей.
Например, однажды ночью Цзи Юньси сказал ему:
Сун Сюань всё ещё упражнялся в письме и просто кивнул, не особенно вслушиваясь:
Цзи Юньси обнял его со спины, тихо рассмеялся и протянул руку к его поясу.
— Я имею в виду, что мы ляжем вместе.
Только теперь он понял, что именно имел в виду молодой император, и повернулся к нему.
Цзи Юньси рассмеялся. Его смех был холодным, словно он никогда не доходил до глубины глаз.
— Сун Сюань, не заблуждайся. Я хочу тебя. Хочешь ли ты сам — неважно.
В голове Сун Сюаня всё смешалось. Он не удержался и нахмурился.
Помедлив, он всё же твёрдо оттолкнул Цзи Юньси. В его лице так или иначе появилась отчуждённость.
— Сун Сюань не согласен, — сказал он негромко. В голосе звучали его обычные мягкость и твёрдость.
— Тогда ничего не поделаешь. — Цзи Юньси тихо рассмеялся.
Внезапно снаружи вошли несколько стражников и прижали верхнюю половину тела Сун Сюаня к столу.
Цзи Юньси сжал его подбородок и ласково прошептал:
— Лучше будь послушнее. Ты ведь мне всё ещё очень нравишься.
С этими словами он прямо так развязал пояс Сун Сюаня и потянул вниз его шёлковые штаны.
Сун Сюань широко распахнул глаза. В злости и смятении он уже не думал ни о каких почтительных обращениях.
Цзи Юньси прикусил его за ухо и глухо рассмеялся:
— Я первый, кто коснулся жреца, верно?
Только теперь Сун Сюань по-настоящему осознал, что такое заточение.
Оно означало не просто границы, за которые он не мог выйти. Оно означало, что у него больше нет ни достоинства, ни свободы. Стоило этому искажённому молодому императору захотеть развлечься, и он мог в любой миг унизить его, как вздумается.
Сун Сюань подумал: будь сейчас у меня в руке нож, возможно, я без колебаний вонзил бы его в грудь Цзи Юньси.
Тот высунул кончик ярко-красного языка, а в уголках его глаз вспыхнуло ослепительно-соблазнительное сияние.
— Почему господин жрец такой сладкий?
Сун Сюань не хотел ни бороться, ни громко ругаться. Он прекрасно понимал: для Цзи Юньси всё это ничем не отличалось от того, что только сильнее разжигает удовольствие. Он не хотел напрасно тратить силы.
Прижатый к столу, он тихо рассмеялся, и от этого смеха даже позвоночник его дрогнул.
— Цзи Юньси, тебе самому не кажется, что ты жалок? У тебя ведь ничего не осталось, верно? Поэтому ты и творишь такие низкие, бессмысленные вещи.
И не просто умел — он был в этом искусен. Он всегда видел самые болезненные раны в чужих сердцах. Более того, он знал, как точнее всего и глубже всего вонзить нож именно в это место.
Особенно когда кто-то действительно выводил его из себя.
В его голосе не было ни капли злобы. Он оставался мягким, даже нежным, но в нём тонкой струйкой текла отрава.
— Тебя, наверное, никто никогда не любил. Вот ты и принимаешь самую малую вежливую теплоту за прохладный дождь в засуху. Даже твоя радость перекручена до невыносимости. Цзи Юньси, чего ты вообще добиваешься? Хочешь, чтобы человек, которого ты ранил, снова обернулся и стал обращаться с тобой мягко?
Сун Сюань совсем не удивился, что смог произнести такие жестокие слова.
Это была вполне разумная месть.
Он также не удивился наступившей тишине.
А потом на него обрушилась резкая боль.
— Ты прав, — голос позади звучал, как бред демона. — Сун Сюань, ты во всём прав.
От боли голос Сун Сюаня дрожал, но в нём всё равно прозвучал беззастенчивый смех.
— Никогда. — Цзи Юньси легко провёл по его губам, затем просунул палец ему в рот, будто играя. — Господин жрец мне очень нравится.
Сун Сюань изо всех сил укусил его палец и почувствовал во рту вкус крови.
Но Цзи Юньси так и не издал ни единого болезненного звука. Слышалось только его тихое дыхание, а движения становились всё более резкими.
Если бы Сун Сюань видел сейчас лицо Цзи Юньси, он непременно заметил бы отчаяние и восторг в его глазах. Словно злой дух выбирался из тёмного, бездонного ада и наконец увидел первый рассвет.
Даже если ему предстояло сгореть вместе с этим рассветом.
Они разорвали достоинство друг друга в клочья. Всё было полно боли и разрывающей силы. Там не нашлось даже крупицы нежности.