Piam. Разговор о музыке, звуке, жизни и альбоме «The Longest Day»
На лейбле «Картаскважин» вышел «The Longest Day» — всего лишь третий за восемнадцать лет альбом проекта Piam, дуэта Влада Добровольского и Ильи Садовского. Всегда остававшиеся немного в стороне от модных потоковых течений отечественной сцены и создававшие крайне оригинальную музыку, Влад и Илья не изменили себе и на сей раз.
На «The Longest Day» музыканты ведут продолжительный диалог с полевыми записями, сделанными в Юго-Восточной Азии и Индии. Звуки синтезаторов сопутствуют, дополняют, реагируют на звуки природы, людей, машин. Все записано с одного дубля и без последующей редактуры. Получилась своего рода растянутая во времени и пространстве импровизация — максимально убедительная, трогательная, иногда смешная, нежная и порой грустная. Обманчиво спокойная музыка, которая не задает вопросов и не дает ответов, а существует сама по себе, предоставляя слушателю неограниченные возможности раствориться в звуке. Вопросы и ответы, в конечном счете, придут сами по себе — вместе с прослушиванием.
Мы поговорили с Ильей и Владом об альбоме, творческих задачах, прошлом, настоящем, будущем, кассетах и о том, что хочется и чего хотелось.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: О ПРОШЛОМ И МЕТОДАХ
Давайте начнем с простого вопроса. Как правильно называть ваш дуэт: «Пи-эм» или «Пи-ам»?
Влад: «Пи-ам». Это уже третий релиз под таким названием. Первый вышел в 2002 году на легендарном лейбле «Топ-40», который делали Лев Кантор и Вадим Мотор. Второй — в 2016. И вот теперь — возвращение в 2025-м.
Чем объясняются такие большие паузы между релизами?
Влад: У нас есть и другие проекты. Например, Kurvenschreiber — это скорее электронный пост-краутрок, где мы работаем втроем или даже вчетвером. В позапрошлом году на лейбле Udacha мы выпустили виниловую пластинку.
Думаю, для этого проекта в принципе не характерна системность или планирование. Это не история про «выпускаем альбом раз в год». Скорее, проект накапливает энергию, которая вдруг вырывается наружу, как плодовое тело из гигантской подземной грибницы. Мы оказываемся в контексте и проскальзываем между стилями, которые доминируют на электронной сцене, это обычно период 10-15 лет, и поэтому каждый новый релиз несет с собой энергию резонирующую времени выхода. Это наш подход: то, что ты слышишь, — словно что-то само решило проявиться через нас. Такая… эзотерическая проекция.
Илья: Наше творчество с Владом под названием Piam — штука редкая, как и наши встречи. Из-за этого релизы выходят нечасто, но материал постепенно копится. У нас есть записи, которые создаются, когда мы с Владом раз в год собираемся в одном месте с синтезаторами. Иногда материал отлеживается годами. А бывает, как с последним релизом, — все случается довольно быстро.
Да, я обратил внимание, что предыдущие альбомы лежали на полках по несколько лет прежде, чем вы их издавали. Но The Longest Day, насколько я понимаю, относительно свежий? В новом релизе вы использовали полевые записи из Юго-Восточной Азии и Шри-Ланки, сделанные за последние два года. Как это получилось?
Влад: Мы работали с материалом, который действительно записали за последний год. В ранних релизах Piam мы играли в трио. Например, в первом альбоме с нами был Георгий Багдасаров — человек-легенда из нашей тусовки. Он много путешествовал, играл с разными музыкантами, в том числе с Отомо Йошихиде.
Во втором релизе с нами работал Валентин Кулагин, он же — DJ Afrosoundsystem, композитор и исследователь африканской музыки. К сожалению, он уже не с нами, но его вклад остался важной частью истории Piam.
Так что во всех наших записях можно выделить три голоса. в этот раз мы решили взаимодействовать не с людьми, а с нечеловеческими агентами — полевыми записями. Мы отошли от личных амбиций и построили игру вокруг собранного материала. Это почти джаз: мы слушаем друг друга, обыгрываем звуки и создаем музыку в процессе. Кстати, все, что ты слышал, было записано за один день, но полевые записи мы слушали и отбирали долго.
То есть все, что мы слышим на альбоме, вы сыграли вдвоем, без посторонней помощи?
Влад: Да, все сыграно нами. В целом это импровизация. Само название релиза — «The Longest Day» — отсылает к «Илиаде» Гомера и одновременно к самому длинному дню в году, когда лето в разгаре, жизнь кипит, биота активизируется, хотя зачастую остается незамеченной. Вот и эти звуки, которые мы использовали, — своего рода отражение лета. Нам показалось интересным обыграть их, вступить с ними во взаимодействие.
Идея заключалась в том, что все звуки — будь то записи животных, ветра или чего-то еще — становятся полноправными участниками. Мы не стремились доминировать над ними. Это, скорее, общая игра, где никто не главнее.
Здесь, кстати, вопрос к тебе: удалось ли нам передать эту идею? Слышится ли это взаимодействие?
Мне кажется, у вас это получилось. Интересно, что такую форму взаимодействия сложно описать привычными терминами. Обычно, когда говоришь о музыке с двумя или тремя голосами, думаешь о диалоге инструментов, перекличке, о действии и реакции, о дополнении. А у вас создается ощущение слияния: вы как будто срастаетесь с полевыми записями. Если это разговор, то он происходит на дистанции, да и то в итоге складывается в единый монолог.
Влад: Спасибо за такой фидбэк. Мы именно этого и добивались. Поэтому я и упомянул джаз. В электронной музыке или саунд-арте полевые записи часто воспринимаются либо как фоновый слой, либо как автономные элементы. В полевых записях ты можешь просто «украсть момент» — записать звук природы или какого-то события, и он уже сам по себе становится произведением.
В академической музыке все подчинено строгой структуре: композитор задает правила, а исполнители следуют им. Это может выглядеть так: пять пианистов играют один и тот же рефрен с интервалом в три секунды. Они вроде бы слышат друг друга, но не слушают, каждый живет в своем ритме.
А у нас все иначе. Мы затевали перекличку — как в джазе, — но с полевыми записями, но она, конечно, односторонняя. Наши полевые записи не слышали нас и не реагировали.
Интересно, что ты упомянул саунд-арт, но у вашей музыки совсем нет ощущения галерейности. Она звучит до самого предела естественно, до самого конца органично.
Влад: Мы ничего не делаем специально или по расписанию — у нас нет цели выпускать релизы каждый месяц или год. Все формируется естественно. Например, в этот раз все сложилось именно в тот день, когда мы встретились: Илья приехал с аппаратурой, лето, окружение... Это было стечение обстоятельств, своего рода естественный процесс, как если бы книга писала писателя.
Илья: Я не привязываю свой процесс игры, импровизации к каким-то жанрам. Это скорее моментальное рождение чего-то нового, а дальше уже все зависит от навыков — можешь ли ты превратить эту идею в узор, оформить ее сразу во что-то цельное. Конечно, на это влияет наш общий музыкальный багаж: сколько мы слышали, в каких жанрах, насколько широки рамки, в которых мы позволяем себе работать во время импровизации.
Здесь важны конкретные скиллы. Способность быстро сориентироваться в живом процессе, сыграть или записать что-то буквально за один дубль, — чтобы дальше были минимальные доработки.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЕЩЕ РАЗ О ПРОШЛОМ — И О НОВОМ АЛЬБОМЕ
Можно ли сказать, что The Longest Day — в том числе и про вашу дружбу, про опыт взаимодействия? Про знакомство длиною в тридцать с чем-то лет?
Влад: Да, конечно, помогает то, что мы с Ильей работаем вместе уже больше двадцати лет. За это время мы научились слышать друг друга и взаимодействовать так, чтобы никто не доминировал. Эта сыгранность, наверное, и создает ту связанность, о которой ты говоришь.
Я знаю, что вы познакомились в 1992 году. Верно?
Влад: Да, все так. Забавная история. Мы встретились на каком-то концерте... Не помню точно, что это было, вроде бы блэк-метал. Ну, какой-то концерт тяжелой музыки, куда нас пригласили друзья. У Ильи там играл знакомый, а меня туда привел мой человек. В тот момент я уже был участником двух коллективов, в которых играл на аналоговом синтезаторе: в одной группе играл синти-поп, во второй — шумовой альт-рок. Все это происходило в Калуге.
Мы сидели с Ильей рядом, разговорились, и оказалось, что оба в тот момент делали музыку на трекерах. Так и началось наше общение. Мы начали обсуждать софт и программы, с которыми работали.
Илья: На тот момент у нас были старенькие IBM 386 DX или ZX Spectrum. Способы извлечения звука были сложными и примитивными, например — через Covox.
Влад: Мы и начали обсуждать это, после чего завязался контакт. Позже мы начали организовывать совместные вечеринки, выступая и в роли организаторов, и диджеев. Эти вечеринки были довольно экзотическими. Мы показывали «Священную гору» — что любопытно, сейчас в здании, где проходили вечеринки работает церковь, — и ставили странные сеты, в которых Squarepusher мешался вообще не пойми с кем. Местная публика от этого было в полном шоке.
Наверняка в девяностые в Калуге было сложно найти единомышленников, которые занимались бы подобным. Кроме вас двоих, кто еще этим увлекался?
Илья: На самом деле, были еще пара человек — в том числе Георгий Багдасаров, — но в основном это были хакеры, ребята, увлеченные компьютерами. Они находили информацию и программы для создания музыки. Все было крайне сложно: компьютеры были слабенькие, нормальных интерфейсов не существовало. Но мы все равно пытались делать треки. С Владом мы записывали пластинки, вдохновлялись разной электронной музыкой, включая IDM, Aphex Twin и так далее. Со временем начали работать с синтезаторами.
Как был сделан первый альбом Piam?
Илья: Один из наших поклонников предложил нам поиграть в своем доме — деревянном, в центре города, с особой аурой старости. Эта первая запись втроем получила у нас кодовое имя «изба». Там были старые синтезаторы: Yamaha, советские аналоговые Altair 321, Polyvox, немецкая Vermona. Мы уже использовали микрофоны, и уже записывали звуки через них. Помню, что даже гитары применяли. Влад, напомни, что еще там было?
Влад: Еще Жора играл на гитаре, дудуке и саксофоне, а я на трубе. А микрофоны мы пропускали через воду. В общем, экспериментов было много. Мы искали разные способы, чтобы создать необычные звуки. Это было увлекательно. Наверное, именно эта живость и непостоянность звуков были тем, что мы искали. А второй альбом, «Happy New Vectors», получился на репетиционной базе у Ильи, между сессиями Kurvenschreiber и фанк-проекта Ильи и Валентина. Однажды мы остались втроем, пробила искра, открылся источник и музыка вышла к нам.
Мы всегда стараемся играть на клавишных руками, без излишнего использования ритмических сеток или секвенсоров. Таким образом получается меньше механистичности, меньше компьютеризации, арпеджиаторов. Конечно, мы их используем, но стараемся свести их применение к минимуму.
Когда вы выступаете вживую — неважно, под каким именем или в каком составе, в рамках Kurvenschreiber или Piam или еще как-то, — вы тоже все делаете живьем? Без заготовок?
Влад: Заготовки есть. Паттерны все равно присутствуют. В каком-то смысле даже ментальные структуры — это уже заготовки. Мы без них не можем. Когда встречаются два человека, у них всегда есть какой-то собственный интерфейс для взаимодействия, а когда появляется третий, все меняется, и связи между ними трансформируются.
Вот, например, в последний раз, когда мы играли, это был четырехчасовой концерт на фестивале анимации Insomnia. Мы выступали втроем, с Сергеем Комаровым. Там были небольшие заготовки, но в целом все было достаточно свободно. Конечно, там музыка немного зааааа-тяяяяя-нуууу-таааа во времени, там происходит угасание, такое небольшое торможение. Но, в целом, все то, что мы делаем, можно услышать и там. Хотя в Kurvenschreiber все может быть немного интенсивнее и быстрее — там более подвижная музыкальная ткань.
Как вы собирали полевые записи?
Влад: И я, и Илья много путешествовали за последние два года. Илья, конечно, дольше, а я немного меньше. Я был на Шри-Ланке и в Таиланде, а Илья прожил два года на Бали, с визаранами в Индию и Малайзию.
Я не ставил себе цель записывать исключительно такие места, где нет техногенных или антропогенных звуков. Я уже понимал, что найти такие локации будет сложно. Записывал то, что удавалось: людей, тук-туки, животных, звуки поездов, все подряд, что казалось интересным.
Мы подходим к записи с более мягкими требованиями — скорее панковски. Мы не филд-рекординг-наци. Вообще, в любой полевой записи есть человек, который ее делает. Он всегда присутствует так или иначе — это его история. Даже звуки телесности оператора всегда внутри звукозаписи. Это добавляет интереса, потому что такие записи не выхолощены. Они содержат жизнь.
Вот, например, у меня есть одна запись с волом — это рядом с Унаватуной. Я сидел с ним на холме, вокруг — огромный трафик, тук-туки ездят, стоит вол, на нем какая-то птица сидит. Я с ним просидел около четырех часов, пока он выл. В записи слышно, как проезжает тук-тукер, развозит пирожки, а из его динамиков играет рингтон классической музыки — так тукеры-булочники сообщают о себе, отстраиваясь от других тукеров, — и она тоже вкрапляется в запись. Мы не стали это купировать или вырезать, наоборот, намеренно оставили. В нашем подходе нет стремления к выхолощенной истории, где записываются исключительно чистые звуки, а потом добавляются еле слышные детали. Мы не прячем жизнь, наоборот, прорубаем стену напрямую через эти записи.
Вы как-то согласовывали подход к этим записям, или это просто случайность, что все так совпало?
Илья: Все сложилось само собой. Мы решили, что будет интересно соединить электронную музыку, синтезаторный эмбиент и полевые записи. И да, действительно, найти места без техногенной атмосферы крайне сложно: самолеты постоянно летают, население плотное — если речь о Юго-Восточной Азии или Индии. Даже записать короткий фрагмент сложно, потому что всегда есть вкрапления звуковой деятельности людей. Но именно это сочетание и делает такие записи интересными.
Ну и сам процесс всегда захватывающий. Например, на Бали в соседнем от меня дворе жил гамелан-бэнд. И они с вечера до двух ночи репетировали выступление к празднику. Я лазил с рекордером через заборы, чтобы их записать. Все это остается в памяти как часть опыта.
Делали предварительную обработку этих записей?
Влад: Нет, предварительной обработки не было — это тоже наложило свой отпечаток. Мы оставили записи такими, какие они есть, без купюр. В некоторых местах были очень громкие звуки, например проезжающий транспорт или вопли животных. Эти звуки, будучи записанными вблизи относительно других, иногда буквально вырывались на передний план. Конечно, можно было бы сделать какую-то редактуру или применить компрессию, но этого не стали делать. Возможно, именно поэтому записи приобрели особую живость. Все происходит буквально рядом со слушателем.
Впрочем, у нас не было намерения добиться определенного эффекта — мы просто слушали и играли.
Как вы подбирали названия для пьес на альбоме? У них очень экологичные имена, они навевают ассоциации с природой.
Влад: Наверное, это был наш способ дополнить записи, когда они уже оформились. Их было немного больше, но некоторые оказались слишком диссонирующими для релиза. Мы отбирали их руководствуясь вкусом, практиками слушания и выделения нужного, тренированным годами. Когда закончилась селекция, возникло желание оформить материал, добавить более поэтические названия. Мы начали искать ассоциации, и так появились эти названия. Они не связаны напрямую с тем, что было записано, с картинкой перед микрофоном. Это скорее ассоциативный ряд, который включился у нас самих, когда мы послушали результат.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: О ФИЗИЧЕСКИХ НОСИТЕЛЯХ
Почему вы решили выпустить альбом на «Картаскважин»?
Влад: Так сложилось, что я много общался с разными лейблами и издателями в последние год-два. Мы с Артемом несколько раз встречались в Санкт-Петербурге: например, вместе курировали мероприятие весной 2024 года в Музее звука. Потом было несколько других проектов: например, он попросил меня составить ночной плейлист на несколько часов для радио «Ото». Плюс, я люблю музыку, которая выходит на «Картаскважин». Она очень близка по духу.
Мне кажется, «The Longest Day» просто хорошо подходит для такого сотрудничества. Ну и, возможно, это просто альбом, который идеально просится на кассету, хотя это, конечно, спорный момент. Это скорее внутреннее ощущение, каким он должен быть.
Можешь рассказать подробнее, почему вы выбрали именно кассетный формат?
Влад: Все началось с того, что мы с Ильей обсуждали возможность релиза. Мы думали, что было бы интересно выпустить этот материал самостоятельно, но, когда стали выбирать формат, появилась идея, что именно кассета будет самым органичным решением. Я поговорил с Артемом, предложил ему послушать материал, и на следующий день он написал, что ему все подходит.
Как вы думаете, чем отличается музыка, которая подходит для кассеты, от музыки, предназначенной для винила или CD? Есть ли какие-то особенности, которые можно выделить?
Влад: Из моего опыта существует такая особенность: аудитории для разных носителей часто не пересекаются. У некоторых авторов есть иллюзия, что, если они выпустят свою музыку, она будет отлично звучать на любом носителе и всем подойдет. Но это не всегда так.
В некоторых случаях музыка изначально ориентирована на определенную категорию людей — можно даже выделить архетипы. Например, если обратиться к теории архетипов, то нашу запись вряд ли бы слушали такие люди, как «славные парни» или «любовники». Это скорее созерцательная музыка, рассчитанная на другую публику.
Эта «другая» аудитория склонна использовать определенные типы носителей, и кассетная культура здесь играет свою роль. Есть пласт кассетной культуры, связанный с эзотерической или нью-эйдж музыкой 80–90-х годов, который уже стал немного клише. Существовала целая культура самиздата, когда к журналам прикрепляли кассеты, и там можно было найти совершенно уникальные вещи — скажем, аффирмации для здоровья печени.
Есть люди, которые до сих пор этим интересуются. Например, наш знакомый Тим управляет несколькими лейблами и ведет паблик о кассетной культуре. Он оцифровывает кассеты с нью-эйдж музыкой. То есть есть определенная публика, которой наша музыка может быть близка.
Влад: А с винилом все иначе — это уже более массовая культура, ориентированная на широкую аудиторию. Конечно, есть крупные имена — классика environmental music, такие как Брайан Ино, чья музыка стала со временем гибкой и универсальной — для любой аудитории и для любого архетипа, — и может выходить на виниле. Но это, по сути, коммодификационные страдания: от человека-бренда расходятся волны, и он как известный деятель культуры может зайти на любую музыкальную территорию. В нашем случае эти записи хорошо подходят для кассеты.
Мне бы, конечно, хотелось, чтобы через музыку передавались эмоции, впечатления, что-то, что «цепляет» душу слушателя. Пока мой взгляд на носители остается таким, но я настроен оптимистично. Все меняется, и я понимаю, что как раньше уже не будет. Но будет что-то другое, новое, возможно, не менее интересное.
Что значит — «как раньше уже не будет»?
Влад: Возник определенный разрыв, который ощущается в творческих индустриях. Хотя есть примеры, где разрыв постепенно уменьшается.
Не хочется быть Нострадамусом или Вангой, но, мне кажется, не стоит ждать поворота назад, к тому, что было. Люди часто надеются, что все снова станет «как в 2018-м», но я считаю это нереалистичным. Даже ковид тогда многое изменил — он сильно ударил по музыкальной индустрии, по логистике, по взаимодействию людей. Я помню, как мои проекты откладывались или тормозились из-за всех этих ограничений.
Сейчас другая волна. Например, недавно мы ударили по рукам с Артемом и Ильей — и буквально через четыре месяца появилась кассета. Это быстрее, чем раньше. Конечно, нельзя сказать, что сейчас все легко, но точно иначе. Рынок меняется, индустрия тоже. Думаю, есть много экспертов, которые могут лучше все объяснить, но я, как музыкант, вижу это через свою аудиторию. Люди, которые слушают Kurvenschreiber или Piam, резонируют с таким звучанием. Когда я веду переговоры с лейблами, всегда возникает вопрос: кто эти люди? Для кого все это? Какой формат им ближе? Это, пожалуй, ключевой момент.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: О ДВИЖЕНИЯХ МУЗЫКИ
Интересно, Влад, а почему у тебя в Японии так много слушателей? У тебя же были проекты с японскими музыкантами?
Влад: Да, у меня выходили альбомы на японском лейбле Amorfon, было несколько релизов. Есть друзья-музыканты из Японии — Йосио Мачида, Кен Сугаи, DJ Sniff, — и некоторых я даже привозил в Россию. Мы несколько раз делали совместные проекты. Но я не думаю, что дело в этом. Никакого специального промо или маркетинга для Японии не было, никаких «целенаправленных» релизов. Более того, за последние 15 лет там вообще не выходило ничего нового.
Скорее, это органическая история. Думаю, все дело в плейлистах, где появляются мои треки. Возможно, музыка вызывает определенное состояние, которое находит отклик у японской аудитории. Это естественный резонанс, который сложно объяснить логическими категориями.
Знаете, что интересно. Вот слушал ваши альбомы и вспоминал кое-что. Сначала — Piam, потом «Happy New Vectors», а потом новый. У меня создалось впечатление, что Piam — это такая история начала нулевых. Я не хочу никого принижать, и я понимаю, что ваш метод был иным, но звук словно перекликается с тогдашней музыкальной модой — Editions Mego, такими вещами. Как будто вы их подхватили и перепридумали.
Слушаю «Happy New Vectors», и там возникает другое ощущение — как будто снова погружаюсь в 2012–2013 год, в гипнагогию, в пространный звук той эпохи. При этом, опять же, формально — ничего общего.
А потом включаю «The Longest Day». Сначала подумал: это же environmental ambient, что-то японское, напоминающее kanyō ongaku. Но чем больше слушал, тем сильнее понимал, что это совсем другая музыка. Насколько мои наблюдения совпадают с вашими ощущениями о развитии собственной музыки?
Влад: Думаю, здесь можно коротко ответить: мы действительно стараемся быть в современном контексте. Знаешь, этот комментарий можно расшифровать как то, что мы стараемся не отставать. Возможно, поэтому Артем так быстро ухватился за эту запись, все сделал оперативно. Мы, кажется, идем в ногу со временем, хотя сама музыка... Я даже не знаю, с чем ее сравнить. Она, будто бы, идет своим собственным путем.
Мы не сочиняли музыку в привычном смысле. Она как будто сама пришла. Мы с Ильей встретились, попили кофе, посмотрели на воду. Потом такие: «Ну что, пойдем?» Пошли, подключили все, сели — начали играть. Потом сделали перерыв, поели, снова сели. Так и играли. Все как-то само происходило.
Как вы относитесь к современной музыке? Слушаете много нового или больше обращаетесь к старым записям?
Влад: Я слушаю очень много нового. Даже ультра-нового, можно сказать.
Илья: У меня, скорее, противоположный подход. Я слушаю много старой музыки. Часто даже пробую что-то записывать в похожем стиле, но с живыми инструментами — с барабанами, с акустическими элементами. Кстати, всем горячо рекомендую Владовский телеграм-канал «САД». Он пишет про современную музыку, и это очень интересно. Если еще не знакомы — советую подписаться.
Влад: Да, можно сказать, что мы копаем в широком спектре. У нас вообще довольно сложные отношения с «оживлением» музыки. Знаешь, как это бывает: раньше мы много работали с компьютерной музыкой, и там всегда есть определенный «клок», ритмическая основа. Но это создает ощущение механизации.
Электронная музыка всегда привязана к темпу. А чтобы изменить эту привязку, нужно пойти на определенные шаги. Без компьютера сейчас практически не обойтись — 99% музыки так или иначе электронная. Вопрос только в том, как вдохнуть в нее жизнь, сделать ее живой. Как, знаешь, монстра доктора Франкенштейна оживляют электричеством, а нам нужно, чтобы он сам по себе оживал, чтобы в нем появилась прана вместо этого электричества.
Вот, кстати, Валентин Кулагин предложил решение. Это вообще отдельная история: Валентин был диггером, возил пластинки из Нигерии и других стран. Ездил на склады, копался там. И привозил такую музыку, которую на Discogs не найдешь. Она возвращается к своим корням: это американская музыка, «колонизационная», если угодно, вернувшаяся обратно в Африку и там переосмысленная.
То, как в этой музыке работает ритм, нас заворожило. Иногда кажется, что в треке ничего не меняется, но на самом деле там скрыта невероятная глубина. Мы много слушали такую музыку, и она дала нам ответы на вопрос, как можно вернуть жизнь в электронное звучание, как уйти от жесткой механической структуры.
У нас даже было сообщество единомышленников-селекторов Hayloft Kings, где мы играли что-то околоафриканское и латиноамериканское. Иногда выступали на открытых пространствах, например, на «Архстоянии» в Николе-Ленивце. Народ всю ночь плясал под эти ритмы. В этой музыке была магия, которой не хватало электронной музыке.
Вот из таких корней, наслушанности, и появилась идея создать что-то органичное, живое. Это даже не было четко сформулированной целью — скорее, что-то, что витало в воздухе. Мы просто пытались придать этому форму.
ЭПИЛОГ
Давайте тогда вернемся назад. Расскажите, как вы вообще пришли к музыке.
Илья: Сложно сказать. Было много мелких событий — скорее всё сложилось так, что стало невозможно не заниматься музыкой.
В молодости, в девяностых, мой папа работал инженером и в какой-то момент увлеченно собирал самодельный синтезатор — наподобие Casio, что были популярны в те годы. Уже тогда в этих инструментах были встроенные арпеджиаторы и другие другие удивительные японские идеи. Кроме того, мне достался старый советский синтезатор «Электроника ЭМ-25». Позже появились компьютеры IBM, и мы начали делать самодельные аудиоинтерфейсы Covox с выходом сигнала через порты для принтера. В это время начали появляться первые программы для создания четырехканальных модулей из 8-битных сэмплов.
Трекерная музыка в основном использовалась в играх, но параллельно существовала и «сцена» — интернет-сообщество музыкантов. Появлялись интересные интернет-лейблы и проводились соревнования chip-tune, где задачей было написать композицию, укладывающуюся в 64 килобайта памяти.
Позже эпоха сэмплов прошла, и мы начали искать другие пути творчества. Все больше времени стало уделяться импровизациям и длинным живым записям. С начала 2000-х мы регулярно экспериментировали в домашних и гаражных студиях. С Владом всегда была интересная энергетика взаимодействия, неповторимость и таинство моментов, а также его завораживающие рассказы о глубоких пластах интересной, неизведанной и редкой музыки, которую он без устали отыскивает и по сей день.
Меня привело к музыке ощущение волшебства, новизны и таинства процесса ее рождения. Это что-то вроде тех «мурашек» — некие состояния, которые хочется сохранить и передать слушателю.
Влад: В юности у меня была очень амбициозная цель. Я не понимал, почему музыка устроена именно так, и мне хотелось ее буквально перепридумать. То есть это было что-то вроде внутреннего импульса — я ставил перед собой задачу музыку переосмыслить.
Например, у меня был альбом, который вышел на лейбле «Аморфон», основанный Йосио Мачидой. Он назывался «Сам воздух, кажется, напоен гудящими и жужжащими мелодиями». В нем я хотел охватить неохватное. То есть взять джазовый трек, IDM, дрон, альт-рок, даже какие-то эпизоды импровизации — и все это уместить в одной работе. Тогда я еще не знал про концептуальные альбомы, но мне хотелось создать что-то подобное.
Еще у меня было желание избавиться от всех этих разделений — «хай-броу», «лоу-броу». Просто сложить все вместе — и посмотреть, что получится. Я долго жил с таким подходом, перепробовал много жанров, поиграл с разными людьми.
А потом жена как-то сказала: «Ты ведь командный игрок». Я задумался и понял, что это так. Мне самому с собой порой становится скучно, я начинаю замыкаться, словно уроборос, который поедает сам себя. Поэтому мне всегда нужен партнер, кто-то, с кем можно обсуждать идеи, делиться мыслями. Иногда даже словами общаться не нужно — как с Ильей.
Наш альбом — про то, что бывает, когда проще общаться звуками, чем словами. Это символическая система взаимодействия иного рода. Даже можно сказать, что в этом альбоме общались не сколько два человека, но и еще некая сущность — сама музыка из источника.
Мне всегда была интересна коммуникация с людьми, особенно через звук. Это одна из причин, почему я занимаюсь музыкой. Она для меня — средство общения, область, где я могу выйти за пределы обыденного и искать ответы. В том числе возможность получить оценку вкусом других людей, наших слушателей.
Альбом «The Longest Day» проекта Piam можно послушать по ссылке
Следить за новостями и активностью лейбла «Картаскважин» можно в Телеграме
Подписаться на Телеграм-канал Олега Соболева о музыке можно здесь