Из архивов: Интервью с Уильямом Басински, 2013 год (в дополненной редакции)

В 2013 году по заказу сайта русской версии журнала Interview я взял интервью у Уильяма Басински — одного из ключевых композиторов эмбиента.

Поводом был предстоявший 7 сентября того же года концерт Басински в КЦ «ДОМ», куда он приезжал исполнять свой последний на тот момент альбом «Nocturnes».

Выкладываю это интервью снова — к концерту творческого объединения Hauntology 12 апреля в московском соборе Петра и Павла, в рамках которого они исполнят отрывок из «The Disintegration Loops» — самого известного сочинения Басински.

Интервью публикуется в дополненной редакции.

Уильям Басински: «Эта музыка — предупреждение о темных временах»

Один из влиятельнейших эмбиент-композиторов современности Уильям Басински — о безвестности, детских воспоминаниях и Холодной войне

10 сентября 2001 года Уильям Басински провел в мыслях о самоубийстве. Ему было сорок три года, и целый год до этого он безрезультатно искал работу. Квартиру, которую он снимал вместе со своим бойфрендом Джеймсом Элейном и за которую они уже давно не могли платить, нужно было освободить в ближайшую неделю. Всю ночь Басински провел в тяжелых мыслях о том, что вся его жизнь — неудача.

В конце семидесятых он бросил музыкальный факультет Университета Северного Техаса. Молодой композитор, на которого возлагали надежды, сначала уехал в Сан-Франциско, потом — в Нью-Йорк и там пытался найти себе занятие по душе. Играл в рок-группах, занимался театральными постановками, заведовал делами небольшого рекорд-лейбла, пытался, в конце концов, продавать коллекционные автомобили — но все тщетно, тщетно, тщетно.

В последние годы он время от времени переносил в цифровой формат испортившиеся от старости пленки с музыкой, которую записывал еще в начале восьмидесятых. Мало что на свете приносило ему удовольствие, сравнимое с этим занятием.

Некоторые из этих переработанных записей он даже сумел выпустить на каких-то европейских лейблах, названия которых уже не мог вспомнить, — но не получил ни заметных денег, ни хотя бы скромного признания. Он был бедным, никому не интересным аутсайдером, перешагнувшим порог среднего возраста. Дальше продолжать не имело смысла.

Утром его разбудил взрыв. Потом, пока Басински отрывался от подушки, прогремел второй. Поднявшись на крышу своего дома, он увидел своими глазами картину, на которую вместе с ним смотрел весь мир. На другом берегу, прямо на Манхэттене, горел Всемирный торговый центр.

Он смотрел на пылающие, исчезающие в облаке дыма небоскребы глазами человека не испуганного, а завороженного — не грандиозностью зрелища, не масштабом трагедии, не ощущением боли, а тем, что ему просто все вдруг стало ясно.

Еще в июле, разбирая свои пленки, Басински наткнулся на пять часов музыки, о существовании которой вообще не помнил. Сыгранная на давно вышедшем из моды протосинтезаторе Меллотрон, она была медитативной, печальной и предельно статичной. Ужасное состояние пленок, на которые музыка была записана, придавало ей редкое обаяние явственного разрушения звука.

11 сентября, стоя на крыше и всматриваясь в происходящее на другом берегу Гудзона, Басински понял, что он должен ее издать.

«The Disintegration Loops» вышел почти год спустя. На обложке был изображен дым на месте Всемирного торгового центра — кадр из видеосъемки последнего часа 11 сентября, которую музыкант сделал сам. Альбом стал самым простым, самым человечным и самым мощным музыкальным высказыванием о теракте, изменившем весь мир. И одновременно — первой работой Басински, которую по-настоящему заметили.

Двенадцать лет спустя после 9/11, почти день в день с годовщиной катастрофы, он сидит в номере женевского отеля. В Женеве Басински провел неделю: сначала готовился к европейской премьере версии «The Disintegration Loops» для симфонического оркестра, потом осмыслял ее итоги. Теперь он пытается дать мне интервью.

Формально оно приурочено к его субботнему концерту в Москве. Но мне не хочется задавать Басински вопросы о музыке. Я не хочу спрашивать ни про 11 сентября, ни про его невероятное превращение из неизвестного обитателя нью-йоркских сквотов во всемирно признанного композитора, ни про работу над спектаклем Роберта Уилсона о Марине Абрамович с самой Абрамович в главной роли, ни про его последние альбомы, на которые, как ни старайся, не найдешь ни одной плохой рецензии.

Я хочу спросить его о прошлом. Музыка Басински всегда казалась мне, как и многим другим, диалогом с давно прошедшими временами, концентрированной осторожной ностальгией и идеальным слепком утраченного времени. Я хочу узнать о его воспоминаниях.

Я успеваю задать один вопрос. В течение следующей минуты вай-фай начинает барахлить, Басински становится не слышно, он раздражается, связь окончательно обрывается, и все попытки снова до него дозвониться заканчиваются ничем.

Но вместо того чтобы забыть про так толком и не начавшееся интервью и про сам факт моего существования, он присылает мне письмо. «Дорогой Олег, я очень сожалею, что у нас не получилось поговорить. Если это возможно, напиши, пожалуйста, на мой имейл, и я с радостью тебе отвечу».

Ровным счетом ни на что не надеясь — сколько раз на моей памяти письменные интервью заканчивались полным провалом, — я все-таки отправляю ему список вопросов.

Вечером от Басински приходит ответ. В его письме — примерно три тысячи слов. Ниже — некоторые из них.

Какие мысли были у вас о русских в 60-е, 70-е и 80-е — то есть в самый разгар Холодной войны, в детские, студенческие и юношеские годы соответственно?

Я был очень, очень маленьким, когда случился Кубинский кризис, и поэтому ничего про него не помню — но могу сказать, что вся Америка после этого боялась русских просто неимоверно. У нас в Техасе, например, люди стали массово строить бомбоубежища прямо у себя во дворах. В школе у нас было упражнение «Пригнись и накройся», такая своеобразная имитация действий детей в случае ядерной атаки — прямо посреди урока вдруг звучала сирена, и мы должны были тут же забраться под свои парты. Причем отрабатывать это упражнение приходилось буквально каждый день — можете себе такое представить? Короче, мы были ненормальными.

Естественно, в США еще в пятидесятых были гонения на коммунистов. Нас всех напугали Советским Союзом до смерти уже тогда — и нас это очень долго не отпускало. Даже в восьмидесятых мы жили с мыслями о том, что нас могут уничтожить в любой момент. Многие работы моего друга и соратника, художника Джеймса Элейна, созданные в тот период, были посвящены этой теме.

Но сейчас, понятное дело, все по-другому. Пару лет назад, когда вокруг Москвы какие-то леса горели (Басински имеет в виду 2010 год, когда Москву заполонил смог от пожаров на торфяниках — прим.), я выступал в Санкт-Петербурге — замечательный город, замечательные люди.

Ваш отец работал в НАСА. На вас и ваше творчество как-то повлияла его работа? В детстве вас завораживал космос?

Еще как! Я, мой старший брат Марк и мой младший брат Питер выросли в Клир-Лейк-Сити, тогда — пригороде Хьюстона. Там жили только работники НАСА. Мы ходили в церковь вместе с семьями космонавтов, в обязательном порядке смотрели по телевизору абсолютно все ракетные запуски.

Марк был классическим гиком — очень умным, получавшим только пятерки в школе — и, понятное дело, в какой-то момент увлекся моделированием ракет. Однажды он и его друг Майк Фриландер собрали нас, детвору помладше, объявили, что переделали старый пылесос «Электролюкс» в самый-настоящий спутник, и что сейчас они при всех его запустят. И они его, черт возьми, запустили! Марк рассчитал, что упасть он должен на парковке на другом конце Клир-Лейк-Сити — и мы все тут же, не сговариваясь, сели на велики и помчались туда. И, вы представляете, там, прямо посреди дорогих машин, лежал наш пылесос! Что тут началось! Мы все начали обниматься, орать, дергать друга друга за волосы — короче, в буквальном смысле стоять на ушах. Мы, какие-то замороченные школьники, стали частью космической гонки!

При всем при том, я не могу сказать, что увлечение космосом или космическими кораблями как-то повлияло на мою музыку. Скорее, повлиял отец. Он был математиком, болеющим за науку и все время заставляющим меня ей заниматься, — и потом, когда я уже начал заниматься музыкой, я очень часто припоминал его уроки. То, как я подхожу к работе над своей музыке — это чистейшая математика.

Где-то в 1966 году мы переехали во Флориду, потому что мой отец работал у подрядчика под названием Radiation Inc. и занимался лунным модулем. Оттуда мы могли смотреть запуски с пляжа, который был в трех кварталах от нашего дома. Конечно, мы бывали на мысе Кеннеди (более известном как мыс Канаверал; Басински употреблял в письме официальное название мыса в 1964-1973 годах — прим.), видели стартовую площадку. Это было потрясающе.

Однажды ночью запускали беспилотную ракету, но она ушла с курса, и запуск пришлось прервать. Небо целиком вспыхнуло оранжевым светом.

Было незабываемо смотреть по черно-белому телевизору трансляцию о высадке на Луне. Завораживающе.

Когда вы в последний раз были в Техасе? Он сильно изменился по сравнению с вашим детством?

Этим летом (2013 год — прим.) я провел неделю в Техасе на ранчо своего друга Джейми (Джеймса Элейна, о котором говорилось выше — прим.), и вот что я скажу: Техас остался ровно таким же, каким был всегда! Там ничего не меняется. Ты приезжаешь в Техас — и к тебе сразу возвращаются детские ощущения: то же непередаваемое чувство открытого пространства, все то же мальчишеское желание найти приключений на свою голову.

Мы с Джейми держим на его ранчо наши винтажные машины. После долгого, изматывающего весеннего тура было очень приятно просто выдохнуть, даже в стоградусную жару, и возиться с автомобилями: ездить на них, мыть, чинить. Мы очень спокойно провели время, ели отличный барбекю.

Мы с Джейми провели три или четыре дня в поисках заброшенных домов «Футуро» (легендарные дома финского архитектора Матти Сууронена — прим.) — и радовались прямо как дети, когда их нашли. Теперь хотим найти их владельцев, выкупить их и обустроить в них студии.

Мы ездили на нашем «Плимуте Спортс Фьюри» 1959 года, который как раз только что перекрасили. Было ужасно весело — настоящий шаттл. У меня есть несколько фотографий.

В октябре мы с Джейми поедем туда снова на показ нескольких наших фильмов в местном музее современного искусства. После этого еще на неделю заедем навестить наши тачки. Погода, надеюсь, будет хорошая — уже не такая жаркая.

Расскажите про вашу коллекцию старых автомобилей.

О да. Когда растешь в шестидесятые, вокруг тебя повсюду были эти огромные, плавниковые чудовища — на шоссе, у домов, на подъездных дорожках. Настоящие ракеты на колесах.

У моего дяди Эла был, кажется, красно-белый «ДеСото» 59-го года, напоминавший чертову ракету с мыса Кеннеди. У него были самые огромные плавники, какие мы только видели, и из каждого торчали по три красных фонаря, будто сопла ракетных двигателей. Мы ужасно расстроились, когда в следующий его приезд оказалось, что машину разбили и вместо нее у него уже было что-то поновее и поскромнее.

Мы с Джейми начали собирать и перепродавать винтажные автомобили в начале девяностых, после того как получили компенсацию за выселение из нашего первого лофта — его собирались снести. Художники из нашего старого района тогда объединились, чтобы бороться против этого проекта, и в итоге застройщикам пришлось с нами договариваться. Благодаря этому мы смогли переехать в Уильямсбург, восстановить лофт в заброшенном здании Hecla Iron Works и решили вложиться во что-то, что действительно любили.

Мы отреставрировали и продали несколько машин европейцам, но довольно скоро дно у нашего недорогого сегмента рынка, как это обычно и бывает, провалилось. Мы перестали заниматься перепродажей, оставили себе несколько автомобилей.

Я задаю вам так много вопросов про детство и про прошлое, чтобы понять, склонны вы все-таки к ностальгии или нет. Вы же наверняка знаете, что очень многие считают вашу музыку предельно ностальгической и рассказывающей главным образом о прошлом. Вы с таким определением согласны?

Нет, моя музыка ни в коем случае не о прошлом. Это распространенное заблуждение.

Возьмем мой последний альбом, «Nocturnes». Фактически, это препарированная запись моего сочинения для фортепьяно, которое я написал в 1979 году. В эту пьесу я тогда вкладывал ощущение тревоги и напряжения, витавшее тогда в воздухе — так что, конечно, какой-то элемент рассказа о прошлом в этом альбоме есть. Но! Я сейчас чувствую, как в наш мир снова приходят те же самые ощущения и те же самые страхи — поэтому «Nocturnes» очень многое сообщают и о той реальности, в которой я сейчас нахожусь. Эта музыка есть, если позволите, предупреждение о грядущих темных временах. Я, правда, до конца не верю, что они наступят, и поэтому концовку альбома постарался сделать как можно более обнадеживающей.

Каким образом вы будете исполнять «Nocturnes» в Москве?

Сначала мне нужно будет понять акустику того зала, где я буду выступать. Я всегда стараюсь найти некий акустический центр помещения и направить туда звук, что порой бывает очень сложно и требует ужасного количества времени. Как только я разберусь с акустикой и звуком, то запущу оригинальную, нескомпрессированную версию «Nocturnes» с моего ноутбука и буду редактировать ее в реальном времени. Я совершаю минимум движений во время своего выступления, но при этом трачу уйму усилий на вслушивание в музыку и понимание того, как ее можно изменить применительно к пространству.

После «Nocturnes» сыграю еще новую пьесу — которая, я надеюсь, мягко вернет нас обратно. Такая маленькая ложка сахара после ложки лекарства.

Кажется, сейчас в вашей жизни все хорошо. И если это так, почему вы именно сейчас выпустили «Nocturnes» — наверное, самое скорбное ваше произведение?

Спасибо. Я чувствую себя невероятно счастливым уже потому, что дожил до времени, когда мою музыку приняли. Я никогда не думал, что она сможет отозваться так далеко и так широко, хотя всегда на это надеялся. Работа есть работа, и порой она бывает трудной.

Я не политик, не теоретик и не общественный комментатор. Это не моя роль. Но мир на меня влияет, и иногда я пытаюсь метафорически передать в своих работах картину того, что вижу или чувствую.

С учетом того напряженного планетарного цикла, через который мы сейчас проходим, момент для выпуска «Nocturnes» оказался подходящим. Надеюсь, следующая пьеса будет ближе к амниотическому блаженству моего альбома «Vivian and Ondine», но там посмотрим.

Подписывайтесь на Sobolev//Music — мой канал в Телеграме.