Из архивов: интервью с Владимиром Мартыновым, 2013 год
В 2013 году мы вместе с фотографом Юлией Майоровой по заказу сайта русской версии журнала Interview сходили в гости к знаменитому композитору и мыслителю Владимиру Мартынову. Разговаривали обо всём. Сайт Interview Russia давно умер, но получившееся интервью до сих пор доступно на archive.org. Сегодня, 20 февраля 2026 года, Владимиру Ивановичу исполняется 80 лет, и я публикую интервью заново.
Сегодня (22 ноября 2013 года — прим.) на проекте «Платформа» начнется фестиваль «Будущая музыка», посвященный творчеству разнообразных российских композиторов. Дебютным концертом фестиваля станет первое полноценное исполнение Opus Prenatum — нового сочинения главного отечественного композитора последних 30 лет Владимира Мартынова. Перед премьерой Олег Соболев сходил к Мартынову в гости и поговорил с композитором о новой работе, кризисе отечественной музыки, застое современного искусства и многом другом.
Я запутался: в программе «Будущей музыки» говорится, что Opus Prenatum, ваше новое сочинение, написано по заказу фестиваля — но при этом вы же его исполняли уже не раз?
Opus Prenatum действительно сделан по заказу «Платформы». Но он был для меня сложным, поэтому его нужно было опробовать. Я и опробовал — показывал в эскизах. Это было очень важно, потому что Opus Prenatum — вещь, которую нельзя просто так отрепетировать и сыграть. Сейчас будет полная версия, она действительно написана по заказу.
У вас вообще много заказов в России?
Да. Получаю, естественно, а как же. Просто, понимаете, роялти приходят там, где идут тиражи. Мы вот здесь выпускаем очень много дисков — больше десятка, кажется, выпущено, — но какие с них роялти, вы чего.
Я иногда наталкиваюсь в интернете на страницы совсем уж неизвестных американских композиторов, каждый из которых работает кто таксистом, кто преподавателем, а музыку сочиняют по большей части для себя. Но при этом они ее все-таки как-то записывают и выкладывают в интернет — то есть у них налицо крен в сторону звукозаписи. А для вас звукозапись — это что, комментарий к исполнению?
Очень трудно однозначно сказать. Вопрос не в этом даже. Смотрите, композитор — это тот, кто музыку может записать, не слыша нот. А, начиная с джаза или с рок-революции, музыка повсеместно наигрывается, а не столько сочиняется. Группа собирается, кто-то начинает струнку дергать, кто-то еще что-то делать. Музыка как пластилином лепится. Это совсем другой метод, и на него как раз современная звукозапись ориентирована. И сейчас, хотя люди ощущают себя по инерции композиторами, они уже пользуются совершенно некомпозиторскими методиками. Даже в музыке не самой успешной такое сплошь и рядом. Эмбиент, нойз — там нотный текст не нужен. А если он не нужен, то давайте говорить откровенно — это не композиторство. Можно ли назвать Телониуса Монка композитором? Это один из моих самых любимых музыкантов, но он ни в коем случае не композитор. Так же, как Рави Шанкар (музыкант, играет на ситаре. — прим.). Понимаете, не надо все сводить к фигуре композитора. Нужно понять, что кончилась эпоха записи нотного текста. Кто-то пишет какой-то подсобный материал, но как фундаментальный путь текст закончился.
Вы сказали недавно, что мы переходим к средневековым концепциям авторства — что вы имели в виду?
Ну не то что переходим, просто ближе становимся. Сейчас можно взять какой-нибудь шансон трехголосный, приписать четвертый голос — и все, это уже твоя вещь, в общем. Ты даже не должен ссылаться на кого-то. Раньше считалось, что единственный генератор смысла — это текст, а сейчас выяснилось, что это не текст, а контекст, который составляется из многих текстиков. А это уже характерно для Средневековья. Центон так называемый.
Что вы тогда про копирайт думаете?
Это самое смешное. Чем ничтожней становится фигура автора, тем цепче он держится за копирайт, потому что это деньги. Правда, очень смешно получается: к примеру, несколько лет назад копирайт заимел Ватикан. Это ж должны быть потоки божественной благодати, какой тут копирайт. Но Ватикан ставит. Это одно из противоречий нашего времени. Сама естественная природа творчества тяготеет к неавторским средневековым вещам, а институционально все получается жестче и жестче.
Давайте вернемся к «Платформе». Остальные концерты фестиваля вам близки?
Разные степени близости. Курляндский и Невский — не знаю, правда, какие вещи у них будут исполняться, — вот они мне нравятся, и в одном пространстве с ними будет очень хорошо. Чужд мне Филановский, у нас словесная перепалка давнишняя идет. Но люди в любом случае не посторонние. Но и не надо быть близкими. Почему мы должны быть близкими?
Вы ни с кем из композиторов не находитесь прям в ссоре?
В какой-то человеческой конфронтации — нет. Ну, может с Пяртом сложно — по-человечески мы далеки, хотя в 1970-х мы выступали едино. Но давайте не будем наступать на мозоли и говорить об этом. Скажем так, есть люди, которых я за композиторов не считаю просто.
Я много читаю американскую и британскую прессу — они постоянно новых каких-то композиторов откапывают и пишут. Вот тот же Алекс Росс…
Просто интересно. Этот самый Алекс Росс написал книжку про музыку XX века. У себя где-то он откапывает новых композиторов, но в книжке у него Сильвестрова нету даже в именном указателе. Денисова нету там. Ну просто он занимается… Так вы что хотите сказать — что у них есть новые композиторы, а у нас нет?
Я хочу сказать, что у них творчество новых композиторов исполняется и осмысливается, а у нас даже молодые ансамбли либо относительно старое играют, либо новые вещи проверенных людей. Вы сами говорили, что три тысячи композиторов в Москве зарегистрировано — где они?
Я представляю, про что Алекс Росс пишет. Я представляю, кого у него играют, лучше б это не игралось. А касательно вашего вопроса — так сейчас почти везде в музыке разруха, за малыми исключениями. В исполнительском оперном искусстве вообще цветение, там звезды свои есть — и они очень неплохо себя чувствуют. Там поют так, как раньше не пели — Генделя, все эти барочные дела, просто поразительно. И постановки в смысле сценографии замечательные. Но если говорить о композиторских вещах — везде стагнация. Чем отличается российская ситуация от западной? У нас есть арт-рынок, есть галереи, вот проходит биеннале, но в музыкальном отношении нет вообще никаких институций, издательств, фирм звукозаписи, фестивалей (только «Платформа» — раз, и все), фондов нет, грантов нет. Просто тотально ничего нет. Откуда взяться-то? Музыкальной жизни просто нет. И это в Москве, а если мы отъедем в провинцию, то там вообще мрак.
Вашу «Книгу книг» недавно внесли в шорт-лист премии «Нос». Есть ощущение, что для многих Мартынов-композитор и Мартынов-писатель-теоретик уже стоят вровень. Желания закончить с музыкой и перейти к литературе полностью у вас нет?
Сейчас каждый губернатор писатель. Истина и какой-то результат достигаются на стыках деятельности. Почему я занимаюсь написанием книг? Недостаточно музыкальной деятельности. Книги начали рождаться, потому что мне захотелось кое-что объяснить. А сейчас одно комментирует другое — и непонятно, что комментирует, а что является предметом комментария. Текст музыкальный комментирует литературное сочинение — или наоборот? Кстати говоря, Opus Prenatum — тоже часть единого такого проекта. До этого шел Opus Posth — грандиозная зона, время, которое началось с 1970-х годов и совершенно точно кончилось по календарю майя. Началось время Opus Prenatum. Хватит говорить о том, что кончилось. Будем говорить о том, что начинается.
«По календарю майя» — это вы конец света прошлогодний имеете в виду?
Да. Я сейчас об этом книгу пишу. У меня такая концепция: конец света-то уже произошел, мы просто об этом не догадываемся. Знаете борхесовский рассказ «Смерть богослова»? Меланхтон умер, но не знает, что он умер. А еще лучше аналогия — книга Дэвида Брукса «Бобо в раю» про смерть западного элитарного класса, если не читали — прочтите. Задача — показать, что конец света уже произошел, но человечество настолько отупело, что оно просто этого не осознает. Мы живем в новом мире, и нужно этому миру соответствовать, а мы соответствуем другому миру. Opus Prenatum и Opus Posth вместе составляют то, до чего я не доживу — Opus Magnum.
А что значит «соответствовать новому миру»?
Новый мир — это рывок в совершенно иное пространство. Я считаю, что есть у нас три теоремы, которые остаются недоказанными: теорема писсуара Дюшана, теорема «4:33» Кейджа и теорема «Черного квадрата» Малевича. Все эти трое не смогли с этими теоремами справиться, и человечество не смогло, потому что их не поняло. Мы считаем, что «Черный квадрат» — это картина, которая сколько-то стоит, «4:33» — музыкальная пьеса, писсуар — арт-объект. Беда любого контемпорари арта в том, что он зациклился на этих теоремах. Я сходил недавно на Московскую биеннале — ужас и тоска. Ощущение фундаментальной стагнации. Модернистская логика искусства должна отрицать предыдущую. Сезанн отрицал импрессионистов, кубисты — Сезанна и так далее. Если перефразировать лозунг футуристов, то логика наша, по идее, должна быть такой: сбросить Дюшана, Кейджа и Малевича с парохода современности. Но мы эту задачу не решили. Значит, логика должна быть другой — сбросить современность с корабля Дюшана, Кейджа и Малевича. Надо решить заданные ими проблемы — и когда мы их решим, то почувствуем перемены. И это обязательно нужно сделать сейчас. Потому что идет 2013-й год. А вы знаете, что такое 2013-й год? Это столетие каких премьер? Очень показательно — «Весны священной», «Лунного Пьеро» и «Победы над Солнцем». 100 лет прошло, а они все обсуждаются в смысле «а что это было?». 100 лет прошло, а вопрос не решен. Нужно решать. Календарь майя показывает, что уже пора.
Подписывайтесь на Sobolev//Music — мой канал в Телеграме