August 2, 2020

Тетя Рита

в последней по коридору комнате, в последней на этаже коммунальной квартире, где летом сыро, где в стенах дыры, где с Мойки тянет бензином и тиной, а дверь, затянутая паутиной, всегда открыта, за этой дверью живет тетя Рита.

в дверь тетя Рита проходит боком, точнее, так было раньше,  потому что я даже не вспомню, когда в последний раз тетя Рита, добавив в голос носового прононса для колорита, шагала, словно краб-бокоход, через дверь, что никогда не закрыта, и разноцветные юбки свои выносила, будто в них ее тайная сила, а букли, налепленные на висок, скрывали лысину и вдовий мысок,«да бабка еще самый сок, все юбки сразу напялила, расправила, накрахмалила, желатином смочила, фижмы в боках накрутила, чтоб брюхо, которое во все стороны раскатило, не так заметно за фижмами было» — хозяйка-двери-номер-три говорила, когда полы в кухне мыла, я, правда, имя ее забыла. 

зато запомнила слово «фижма» — оно напоминало о лекарственных травах, об отстрелянных гильзах, о родовых травмах, а еще о балах и горящих дотла кострах, о гнилости боярышникового аромата, об ударе набата, коварстве навета, ударе стилета, тетиве арбалета, блестящем шнурке колета, но только не о той пышной юбке с двойной оборкой, из-за которой тетя Рита проходит в дверь боком.  

я в тетиритиной комнате была однажды, тогда мама рыдала у коридорного телефона в сатиновый платок — еще не изобрели бумажных, а потом постучала в открытую дверь тети Риты и попросила приглядеть за мной, три часа, пока она поедет и опознает убитых. «этой почти пять лет, но за три часа натворит бед, я вернусь к ужину, а уже обед». 

тогда я сидела в запретной тетиритиной комнате не дыша, там пахло чем-то терпким и пряным, как анаша, все было тугим, но пышным, как верх камыша, я смотрела на черные камни серег в ее вислых ушах, они блестели, они манили, моргали, мигали, слово жили. «нравятся? это агаты, да, деточка, такие не купишь на советскую зарплату, это глаза моего любовника-вертопраха, он умер дерзко, без страха, на плахе, в одной рубахе, вижу, как смотришь в его глаза, взгляд поймала, сиди ровненько, егоза, не бойся агатов, сам смотрит, не ты виновата».

а нитка жемчуга на напудренной мятой шее тети Риты будто смеялась всеми своими жемчужинами, хохотала, тужилась, «надо же, скалит зубы тебе, наглец, ты не бойся, мама вернется к ужину, жалко, что не придет за тобой отец».

а мама вернулась к завтраку. 

душной питерской ночью букли мокнут, хоть выжми, и тетя Рита снимала фижмы, доставала ларчики с ключиками, дышала измученно, стонала жалобно, бросало в жар ее, пока в бархатном кресле без сна лежала я, там, куда она меня положила, там, где мне было место, на тетиритиной территории старой дряблой невесты, где сладко пахло прокисшим тестом или ладаном или мирром, я не уверена, я забыла.

зато запомнила, как спросила: что в ларчиках, тетя Рита, вы прячете, в тех, что из юбки в ночи выворачиваете? и она достала и показала сердца, пропитанные душистым бальзамом, сердца всех тех, кто любил тетю Риту когда-то, когда мир был новым, хмельным и богатым, и жизнь короткой, и дева кроткой, Ла-манш в ночи рассекался лодкой, когда дворяне разрывали колеты и доставали сердца наружу навстречу свету, навстречу жадным перстам Маргариты, чья дверь тогда и сейчас открыта. 

а меж корсетных грудей тетя Рита нащупала ключ, серебряный, перевитый, он открывал секретер, спрятанный за гардиной, там жила пропитанная тем же бальзамом коричневая голова дворянина. «палач снес одним ударом, тело в могилу, а голову я под плащом укрыла, все платье в крови, ох, крови-то сколько было», она так много тогда говорила, я мало помню, я все позабыла.

зато я помню, что когда из комнаты выходила, мне хотелось протиснуться боком, а еще помню, что между окон торчали за зеркалом документы, про дивиденды или алименты, Маргарита Генриховна, на казенном снимке смотрит вверх она, имя я прочитала, а фамилию оборвало, вроде на «Ва» ее начинало, Валова или Валуева, я потом, спустя годы, сто раз забивала в гугл ее, в яндекс, вконтакт, в одноклассники, из офиса в будни и выпив в праздники, ни разу ничего о ней не находила, я кажется что-то забыла, будто птицу спугнула и ключ обронила.