Пределы

Рано или поздно даже дети застают хруст собственных суставов. Они смеются, дёргают коленями и сминают молочные костяшки пальцев рук, пока это дело им решительно не надоедает: больше не получается. Так или иначе, это недоразумение быстро забывается за прыжками по лужам, игрой в догонялки и прятки, пока однажды эти дети не застают себя в фазе активного роста. Кости тогда болят, а тело кажется совершенно неловким и смешным — до того оно непропорционально. Длится это, впрочем, совершенно недолго, но... Почему кто-то стал выше?

Принять это, пожалуй, та ещё задача. Приходится прыгать вновь, но без азарта, а с целью взлететь выше головы. Осознавать, что некоторые вещи просто невозможны. Скрипеть зубами, тренироваться на износ и никогда не издавать и единого писка, ведь слабость — это про кого-то другого. И всё же... Всегда найдётся человек, который даже не собьёт дыхания при подъёме в крутую гору, пока ты будешь мириться со сбитым дыханием ещё на полпути.

В такие моменты случается оно — осознание пределов.

Занка теплил в себе тягу к преодолению трудностей, но ненависть к пределам, взрощенная в собственной груди, неизбежно тянула его вниз. Будь это трава, в которой увязали ноги, точно в болоте, или мягкое полотнище кровати, неизменным оставалось одно: падать больно всегда.

И он падал. Терялся в этом ощущении невесомости перед шлепком, точно сама возможность оказаться где-то между этими двумя крайностями была для него исцелением. Сжимал зубы так, чтобы их скрип заглушал утробный писк, непременно означающий слабость.

Возложенные чужой волей ожидания совсем скоро превратили Занку из мальчика в юношу и стёрли из его головы честность пред самим собой. Вернее — он просто не успевал подумать о собственных желаниях. Не видя пред собой ничего, кроме цели, он совершенно быстро вошёл в ритмичный поток. Держал лицо, когда терпел поражения и позволял себе лишь слабую усмешку, когда слышал восхищённые шепотки за спиной. Совершенствовал навыки даже когда иные люди уже давно оставались позади. Занка сиял ярко и колюче, но ослеплялся этим светом и сам.

Идеальное правило: работай над собой, задирай кверху нос, концентрируйся лишь на цели – и станешь ты настоящим… Кем?

Вопрос, зависающий в воздухе, как и сам Занка, возвращал его к реальности. Тогда вуаль надменности будто бы соскальзывала с лица юноши, не знающего пощады к самому себе. В одно мгновение, среди мира, полного личностей, он оставался совершенно один. Вернее, мир сужался до одной его комнаты, устланной ученическими бумагами и пропитанной пылью, доносящейся из окна. Мусорные дожди наталкивали его на размышления, которые стоило оставить за тремя замками. Не окажется ли он сам падшим мусором? И если окажется, то что потом?

Распахивалось окно (первый замок), а вместе с ним Занка имел право расслабиться. Теперь и плечи тянулись к полу, и нос заметно опускался. Морщины – не его проблема юности, ведь незачем хмурить брови, когда рядом нет тех, кто ожидает от тебя стойкости.

Раскрывался второй замок, и обнажалась душа Занки. Загустевшая от рамок, в которые он сам себя и загнал, она растекалась по телу горячим металлом и так же неизбежно тянула вниз. Он приседал на кровать и в неверии реальности задавался вопросами, что мерзко щекотали его в тех местах, где было совершенно неудобно почесаться. Он действительно силён? Даже, если проиграл? Он хочет быть сильным? Для чего? Хочет?.. Имеет ли он право желать?

Гонимый вопросами Занка совершенно не замечал, как сбивалось дыхание и со скрипом открывался последний поржавевший замок. Он призван сдерживать эмоции и от того стал таковым – дальше механического засова выпускать слёзы нельзя. Его учили тому, что демонстрация подобного есть признак слабости, но будучи человеком из состоятельной семьи Занка позволял себе эту роскошь. Жадно и собственно – только для себя одного.

Тогда он наконец падал окончательно, позволяя мягкой поверхности кровати впиться в его затылок и спину объятиями, ведь этот бездушный предмет, пожалуй, оставался единственным в комнате, кто всё ещё обладал эмпатией. Накрывал руками, что изнывали от мышечной боли, внезапно обмякшее лицо и смеялся. Сначала – с лёгким придыханием, после – совершенно задыхаясь. Во рту нещадно пересыхало, а горло начинало першить, от чего смех превращался в колкое кряхтение, вскоре переходящее в беззвучный плач.

Эти редкие слёзы обжигающими дорожками выливались из глаз и застревали в ушных раковинах. Вскоре сухость и вовсе забывалась: нос наполнялся хлюпающими соплями, которыми оставалось только подавиться, чтобы испытать стопроцентное счастье. Вот он – первый предел, самая нижняя ступень позволения Занки.

Абсолютно беззащитный пред собой, он вмиг находил самый важный ответ, закрывающий все надоедливые вопросы разом: он не избранный, а самый простой человек. Всё, чего он желает, это быть самим собой. Возможно, неимение цели, к которой стоит стремиться – это тоже своего рода выбор личности. Или мусора.

Минуты слабости сменялись подъёмами. Даже обыкновенный мусор может стать оружием в верных руках. Занка был готов стать этими руками для самого себя и потому вновь закрывал все три замка, втягивал сопли в нос и распрямлял плечи. Если нижний предел был безопасным и заканчивался на истерике в кровати, то верхний… Его ещё можно было преодолеть.

Хаос в голове Занки вдруг упорядочивался, раскладывая истины по полочкам с подписями «это от меня хотят другие», «это я хочу от себя сам». Некоторые мысли слетали с полок и проваливались где-то между, подпирая те твёрдым: «да, я знаю, что моя цель создана не мною, но я не знаю, как жить иначе, без неё». Внутренний стержень юноши прочно укреплялся этим здравым осознанием. Всё, что он делает – это для себя, не для других, хоть и ориентир был задан извне.

Занку побеждали. Без труда и без задних мыслей о том, какой урон тот понесёт от поражения. Верхний предел не покорялся ему, из раза в раз напоминая о том, что он ложно возомнил себя непобедимым и особенным. Но правда крылась в осознании: все эти недосягаемые гении – не более, чем чушь, придуманная для слабаков. Ведь проще верить в избранность небом, чем прилагать усилия для собственного развития. А он… Никогда не был избранным, но всегда оставался тем, кто умел балансировать меж двух границ. Тем, кто стискивал зубы и рвался в бой с собственными возможностями. И потому отныне считал себя личностью самодостаточной, достойной оммажа.

Годы строгости к себе превратились не в гордыню, а в игру. Будут ли хрустеть его колени вновь или то будет сломанное ребро? Так или иначе, у совершенства пределов попросту нет, а значит…

Жизнь с безумной пляской меж двух границ будет продолжаться до тех пор, пока внутри бьётся огонь азарта. Занка знает это лучше других, сплёвывает усталость и вновь встаёт в строй. В битве против чужих ожиданий он уже одержал победу, осталось только разобраться с самим собой. Быть может, эта партия никогда не будет доиграна, но сражаться с достойным соперником всегда приятно. Бой с тенью – та ещё задача, но не для Занки. Он привык падать. Он привык к пределам.