Пить конфеты, есть чай
Ещё недавно аль-Хайтам читал книгу про ангелов. Мифология — это интересно, однако, специфичность форм, которые приписывают неземным существам поражает воображение и, несомненно, оставляет в нём отпечаток. Не сказать, что секретарь отличался особой впечатлительностью, но кое-что в голове всё же звонко скрипнуло. Задвижка, сдерживающая его глубоко запрятанные чувства, оголила нечто крайне потаённое.
Он лежал в своей постели и ощущал себя неуютно, будто бы сейчас находился на сцене абсолютно нагим под выстрелами взглядов голодной публики. Виной тому образы, умело иллюстрированные руками художников. Они плотно прижились на страницах книги и теперь нарочито мерещились ему из тёмных углов комнаты. Но аль-Хайтам не боялся, скорее, выражал несогласие, вот только… С чем?
По правую руку от него, погружённый в глубокий и мирный сон, лежал Кавех. Его золотистые волосы рассыпались по мятой ткани наволочки, в редких местах соприкасаясь с плечом секретаря. Они не в дешёвом романе, где лунный свет удачливо бы уронил серебряные нити на светлый лик архитектора, но это ничуть не мешает зрителю сполна насладиться лежащим. Медленно, никуда не торопясь, просто-напросто распробовать каждую деталь на вкус.
Был ли он вестником небесных бед или нет, но крылья его тонкого носика, кажется, были выведены с педантичной точностью какого-нибудь скульптора из неизвестной страны. Такие точно могли подойти для описания ангела в толстой книжке. Хранил ли он в себе истину о самом естестве или же являл миру своё горящее сердце, но качества, которыми был наделён Кавех во многом могли сойти для послужного списка к становлению неземным существом.
Если сам аль-Хайтам не замечал за собой особенной лиричности или присущего всему живому драматизма, то человек, лежащий рядом с ним являлся прямым воплощением колебаний. Будь его брови как сейчас, раскатаны в нежном спокойствии или же вздёрнуты подобно воинственным знамёнам — Кавех с лёгкостью надевал на себя эти роли и транслировал непременно чётко: его необходимо слушать, ему следует внимать. И секретарь внимал. Легчайшим жестам, трепетному рокоту грудной клетки и дрожащим губам, которым достаточно единой секунды, чтобы обратиться в сахарные дуги. Бывали и дни, когда те искривлялись в гримасе недовольства, извивались как гремучие змеи, чтобы предупредить: не тронь — укусим. И даже тогда эти уста нестерпимо хотелось целовать, приласкивать спокойствием, что зависало в пространстве незвучным «тебе незачем защищаться, ведь я тебе не враг».
Кавех знал каково падать вниз и взмывать в воздух без наличия страховочных крыльев. Аль-Хайтам же составил собственный алгоритм действий: падает — лови, взлетает — подталкивай. Незримо, почти не ощутимо, ведь дотронуться до творческого эго архитектора означает кинуть фарфоровую вазу в стену. Разбить легко, собрать невозможно. Даже, если пытаться. Даже, если каждый осколок чётко встанет в пазы. Мельчайшие крошки уже растворятся в воздухе и навечно втянутся ноздрями в грудь.
Грудь Кавеха… Никогда не вызывала животных и первобытных желаний в секретаре, коему было дозволено её наблюдать, пожалуй, чаще остальных. Но вся напускная сдержанность заканчивалась при быстром оценочным взгляде на чужую спину. Она не выражала собой идеала, но прекрасно отражала трудолюбие, запечатлённое в искривлении пары позвонков. Аль-Хайтам находил в этом что-то большее, чем простую красоту, но даже древние языки не могли поделиться с ним правильным словом для описания этой картины. Пшеничная кожа, испещрённая веснушками, натянутые струны крепких мышц. О, религия нужна лишь для искушения святынями и последующих раскаяниях пред иконными ликами! Иначе не описать тех потаённых желаний, что щекотала эта спина.
Аль-Хайтам относил себя к агностиком. Сухим, верящим лишь фактам, подкреплённым доказательствами. И потому противоречие слишком часто касалось его разума: я не верю в богов, но верю в Кавеха. Я не согласен с пророчествами от вестников неба, но согласен с тем, что скажет Он.
Прикрыв глаза лишь на мгновение, секретарь тут же их распахивает, будто бы убеждаясь: его вера ощутима, она доказана, она существует. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Образы из сумрачных глубин комнаты ничего не значат до тех пор, пока Кавех ровно дышит под боком. Запах пыли ничуть не щекотит нос ровно до того, как архитектор не озвучит: нам нужно убрать пространство.
Под пристальным, почти гипнотическим взглядом аль-Хайтама объект рассмотрения вдруг просыпается, совершенно потерявшись: где он? Что происходит?
— Что такое? — сонное хрипение, как и всегда, заполнило тишину вокруг честным волнением. — Иди сюда…
Он протянул руку, не в пример твёрдо и уверенно для дремлющего человека, чтобы прижать соседа ближе к себе. Ангелам свойственно мёрзнуть от внезапных пробуждений. Их верующим следует преклонять голову и выполнять роль отведённую: согревать по первому же зову.
— Опять начитался сомнительной литературы на ночь? — по велению собственного желания он осторожно поглаживал обнимающую его руку в желании ту расслабить.
— Мгм, — просто подтвердил тот, совершенно инстинктивно зарываясь носом в шёлковое пшено подле его лица.
— Сходи попить конфеты и поесть чай, сладкое поможет уснуть.
Сам Кавех не заметил, что ошибся в выражении и будь он не полуспящим, наверняка бы залился задорным хохотом с этой нелепой ошибки. Аль-Хайтам же напротив согласился. Техническое задание ясно, и если Кавех считает, что выполнять нужно именно в таком порядке, он сделает всё именно так. Потом…
— Понял, — Кавех ловко изворачивается в объятиях, на которых сам же и настоял. — Тогда вот так.
Ровно в этот момент его губы, напитанные сухостью ночи и теплом пробуждения прикасаются к губам секретаря. Архитектор и сам не знал, что всего несколько минут назад, пленённый его жаром человек, терялся в сравнениях. Более того, он и предположить не мог, что одно простое действие послужит аксиомой: он — неземное, в которого верует агностик.
Ещё недавно аль-Хайтам читал книгу про ангелов. Мифология — это интересно, если воображение позволяет нарисовать причудливые формы.