оно наблюдает
it watches by Acrillex on a03 || перевод: óта || специально для @Darkchococonfession
cw: абьюз, детальное упоминание смерти. в фанфике присутствуют авторские персонажи (а.к.а осы).
объяснение некоторых терминов:
1. айсинг - а.к.а "королевская глазурь" а.к.а "контур", используется для рисования на печенье. обьясняя максимально простым языком: джинжербрейва знаете? его глаза, залысина на голове и пуговицы в виде черепа - это айсинг.
2. ганаш - крем из шоколада и сливок.
Царила тьма. Всепроникающая, сокрушительная чернота. Тени извивались у столь же темных каменных стен Черной Цитадели, скользя своими бесформенными очертаниями по гладким кирпичам из закаленного шоколада, словно в благоговении. Никакого блеска, никакого сияния в ночи. Ничего, кроме бездонной черноты под бескрайним пологом полуночного неба. Слабого мерцания миллионов звёзд наверху было недостаточно, чтобы изгнать извивающиеся тени; Луна тоже скрывалась, завершив своё убывание две ночи назад и оставив Хлебоземье без намёка на своё белое сияние. Солнце отдыхало; ночь была тёмной и необъятной, но вместе с тем спокойной и тихой.
Королевство Дарк Какао спало так же крепко, как только могло. За стенами всё ещё бодрствовали печенья, патрулируя покрытые снегом леса или неусыпно охраняя башни и ворота Цитадели, как они делали каждую ночь. В их руках или на поясах мерцали фиолетовые фонари, они зажигали факелы и очаги мутным оранжевым пламенем, чтобы их тесто не замерзло насмерть в морозных температурах тундры в полночь. Пронизывающий холод и чувство долга не давали им задремать, не позволяли извивающимся теням убаюкать их инстинктивным, безмолвным сном.
Но эти ночные Стражи были исключением. Не правилом.
Большинство не сопротивлялось притяжению сна. По мере того как сумерки крались внутрь, похищая свет камень за камнем, воины, изнуренные долгими днями тренировок, начинали зевать, прикрывая рты и потягиваясь с мягким хрустом позвонков. Оружие было убрано в ножны и развешено на ночь, утепленные плащи и доспехи сменялись ночной одеждой и толстыми меховыми одеялами. Дневные печенья приглушали свои фонари, закрывали ставни и шторы и по одному забирались в уют своих постелей. Стражи, целители, шаманы, слуги, даже сам Король — все позволяли себе медленно погружаться в теплое блаженство бессознательного, как они делали каждую ночь.
Было одно печенье, которое не могло.
Хотя не из-за отсутствия попыток. Он лежал в своей мягкой постели, укрытый толстыми меховыми одеялами, с приглушенными фонарями и закрытыми шторами, но его рубиновые глаза оставались широко открытыми и бдительными, уставившись в пустую черноту своей спальни. Он был готов и хотел уснуть, как остальные, но бессознательность отказывалась приходить — извивающиеся тени полуночи нисколько не успокаивали его беспокойный разум.
Юный принц королевства, Дарк Чоко, был недостаточно спокоен, чтобы заснуть. Он сидел прямо в кровати, одеяло подтянуто до пояса, полностью проснувшийся. Среди неестественной тишины ночи малейшие посторонние звуки становились слышны — и ужасающи для его шестилетнего разума.
Скрип становился голосом. Порыв ветра в окно — шепотом или дыханием. Стук — шагом.
Они были такими громкими. Они были повсюду. Они не прекращались.
Маленькие тестяные руки Дарк Чоко нервно теребили отдельные кремовые пряди меха снежного хищника, из которого было сделано одеяло, выдёргивая их одну за другой. Всё его тело ныло от желания двигаться. Не быть здесь. Уйти из своей комнаты куда-нибудь ещё. Туда, где безопасно.
Но он не мог уйти. Ему не полагалось покидать свою комнату.
Он должен был спать. Было уже много часов после отбоя. Отец не будет доволен, если узнает, что Дарк Чоко всё ещё не спит.
Он не был рад и прошлой ночью.
Он вообще в последнее время не был доволен Дарк Чоко. Он не мог вспомнить, когда отец в последний раз улыбался ему.
Дарк Чоко тихо застонал от дискомфорта.
Ему и не следовало ожидать иного. У отца не было причин быть довольным им. Не с тем, как Дарк Чоко вёл себя в последнее время.
Вина терзала его живот, словно призрачные когти хищника, мех которого служил этому одеялу, рвали его изнутри в посмертной мести; уколы неумолимого стыда были почти физически ощутимы.
Он не хотел плохо себя вести. Он не хотел засиживаться допоздна. Он не хотел тратить их время зря. Он ничего из этого не хотел.
Но это продолжало происходить. Он не мог уснуть. Не тогда, когда он всё слышал…
Дарк Чоко снова жалобно заскулил, его маленькое желейное сердце колотилось в груди от нежеланного, пугающего эха. Он натянул тёплые одеяла до самого подбородка, будто вязаный мех мог как-то защитить его. Защитить от… чего бы там ни было, что за ним наблюдало.
Его разум тут же отозвался, смешивая самоуспокоение с самоупрёком:
«Я… я просто это выдумываю. Просто выдумываю. Отец же сказал… Это не по-настоящему… правда?»
Эти звуки были настоящими. Утешения и объяснения, которые Чоко Барк пытался ему дать, не выдерживали того, насколько реальными они казались.
«Это просто стены, дружище. Королевство - большое место, иногда звуки разносятся по коридорам. Наверное, это Стражи наверху или фундамент. Это место ведь старое, понимаешь?»
Сначала Дарк Чоко хотел поверить своему наставнику… но разум отказывался полностью принять этот ответ. Какая-то часть его знала, что это неправда. Отец всегда учил его держать ухо востро, замечать любые едва уловимые изменения в окружении, всё, что кажется странным или не на своём месте.
И когда страх обострил его чувства, он заметил многое.
Скрипы совсем не походили на обычную осадку фундамента — они были слишком целенаправленными. И ещё хуже было то, что он никогда не слышал их раньше, хотя спал в этой спальне каждую ночь все шесть лет своей жизни.
Шаги (он знал, что это шаги, он знал это) не звучали как тяжёлые многослойные сапоги Стражи на крыше. Они были мягче, тише… ближе.
Слишком близко, чтобы быть где-то высоко над его комнатой.
— Мммхммм… — Дарк Чоко жалобно простонал, дрожа. Одеяла грели его, но он всё равно трясся.
Шорох воздуха тоже объяснили — охотник на драконов сказал, что это ветер.
«Здесь бывает ветрено. Иногда окна дребезжат. Тебе нечего бояться, Ваше Высочество».
Но это движение воздуха не звучало как ветер. Оно будто бы не шло снаружи. Оно было слишком тихим, почти неуловимым, и, осмелился бы он сказать… ритмичным?
(Похожим на дыхание. От этой мысли у принца скрутило живот, словно молоко, скисшее после нескольких дней под солнцем.)
Но даже это было не самым страшным.
Самым страшным было ощущение, что за ним наблюдают.
Оно не покидало его уже три недели.
Впервые это началось по дороге в лазарет за лекарством от простуды. Он свернул за угол — и мгновенно застыл, когда по его шее пробежали мурашки, а тонкие полоски глазури на затылке встали дыбом. Он почувствовал, как чьи-то пронзительные глаза будто вбиваются в его тесто, как гвоздь в корицу.
Он поднял руку к шее и резко обернулся.
С того утра оно возвращалось снова и снова. Ощущение, будто за ним охотятся, как за мышью, появлялось и исчезало в течение дня, каждый раз задерживаясь всё дольше, словно то, что следило за ним, училось его распорядку и старалось не выдать себя.
Когда эта мысль впервые пришла ему в голову, Дарк Чоко едва не расплакался. Он не мог позволить себе плакать… но очень хотел.
Он искал источник повсюду, бесчисленное количество раз оглядываясь через плечо, будто мог поймать взгляд своего охотника, прежде чем тот снова ускользнёт.
Но он так ничего и не увидел. Ни фигур в тёмных углах, ни блеска глаз в конце коридора. Ощущение не ослабевало, куда бы он ни шёл.
Оно было с ним, когда он ел, полностью отбивая аппетит и вызывая тошноту, даже когда живот сводило от голода. После третьего недоеденного завтрака лекари проверяли его на жар и инфекции, но не нашли ничего. От осознания, что он зря потратил их время, живот сжался ещё сильнее.
(Отец злился. Сказал, что он должен доедать всё, нравится ему это или нет. Он не вырастет большим и сильным, если будет слишком чувствительным к горечи. Дарк Чоко опустил голову и кивнул. Еда была противной, но он должен был её съесть. Он не хотел, чтобы на него снова кричали.)
Оно было с ним и на тренировках. С каждым занятием оно мешало всё сильнее: уверенные стойки становились небрежными, а рвения в движениях не хватало. Его прогресс откатывался назад; приёмы, которые раньше давались легко, теперь требовали усилий. О чём-то новом не могло быть и речи.
(Чоко Барк был озадачен. Обеспокоен. Наверняка разочарован. Он рассказал отцу о застое, и тот снова разозлился. Сказал ему вытащить голову из облаков сахарной ваты и сосредоточиться на главном. В наказание он заставил Дарк Чоко тренироваться вместо игры ещё три дня. После этого руки болели. Он никогда раньше не тренировался так долго.)
Оно было и во сне. По крайней мере, так думал Дарк Чоко. Он чувствовал этот взгляд каждую ночь, прежде чем усталость всё-таки одолевала его. Неважно, как поздно он ложился, как высоко поднималась Луна и как ярко светила в окно — невидимый охотник не оставлял его.
(Режим сна был полностью разрушен. Он засыпал, когда Луна уже стояла высоко, а просыпался, когда небо было голубым от позднего утра. Отцу даже не пришлось говорить — холодный взгляд сливовых глаз, скользнувший по теням под глазами Дарк Чоко, сказал всё. Он не позволил ему отоспаться, заставил бодрствовать, надеясь исправить ситуацию. Это не помогло.)
Ничто не помогло. Оно было везде. Постоянно. Что-то смотрело. Дышало. Подходило ближе. Неизвестно откуда.
Его маленькое сердце колотилось, сон так и не приходил. Оно всё ещё было здесь.
Дарк Чоко не знал, кто или что это, но знал, что это что-то. И это пугало его сильнее любых страшилок про лакричных монстров или бешеных волков.
Историй о таком просто не существовало. По крайней мере, он о них не слышал.
Отец всегда говорил доверять своему чутью. Всегда говорил рассказывать кому-нибудь, если ему страшно или небезопасно.
И он сделал это. Он уже всем рассказал. Отцу. Карамельному Брауни. Чоко Барку. Всем говорил, что ему небезопасно.
— В моей комнате кто-то есть и смотрит на меня, — объяснял маленький принц. — Я не могу уснуть, пока он не уйдёт.
Они хмурились, обменивались осторожными взглядами, обнажали клинки и шли проверять. И на миг Дарк Чоко позволял себе надеяться, что того, кто за ним охотится, найдут и уничтожат.
Комнату проверили дважды. Никаких монстров. Никаких глаз под кроватью или в шкафу. «Никаких следов проникновения». Никаких признаков, что там вообще кто-то был.
Ему сказали, что он ошибается. Там ничего нет.
Отец снова был недоволен. Он повысил голос — а делал он это только когда был по-настоящему зол.
Дарк Чоко свернулся калачиком, плотнее закутываясь в мех вместо объятий, которых так хотел, но не получил. Края его круглых алых глаз затуманились, лицо сморщилось в детской обиде, пока он сдерживал слёзы.
Отец был почти таким же страшным, как и охотник.
«Сначала ты тратишь еду, потом отстаёшь в тренировках на недели, а теперь это?! Я ожидаю от тебя ГОРАЗДО большего, Дарк Чоко. Тебе почти СЕМЬ, у тебя нет оправданий для таких детских фантазий. Что бы ты там НИ ДУМАЛ, что здесь есть — этого. Не. Существует.»
«Молчать. Я всё видел. Детям свойственно фантазировать, но ты уже слишком взрослый, чтобы втягивать меня и всех остальных в свои игры. Ты ПРИНЦ. Начни вести себя соответственно!»
Вздох — отец сжал переносицу, нахмурился, едва не дрожа от усталости или раздражения.
«Оставшуюся ночь ты проведёшь в комнате. Без игр. Ты и так потратил слишком много моего времени.»
Слёзы всё-таки пролились, даже когда Дарк Чоко зажмурился, пытаясь их сдержать. Он заскулил, изо всех сил стараясь не разрыдаться.
Скрип продолжался. Оно всё ещё было здесь. Оно никогда не уходило.
Это было не просто в его голове — он знал, как ощущаются фантазии, и это было другим.
«Почему папа мне не верит? Почему никто мне не верит?»
Он сделал всё, как нужно. Он снова и снова говорил, что не врёт, что это реально, он знал, что это реально!
«Послушайте, Ваше Высочество. Иногда бывает страшно, но я обещаю — здесь нет монстров, которые могут вам навредить. Только печеньки. И мы здесь, чтобы вас защищать. Все монстры снаружи, не внутри.»
Ещё один скрип — ближе, громче, ещё реальнее. Дыхание было здесь. Перемещение веса было здесь. Глаза, которые он чувствовал, но не видел, были здесь. О духи, они всё ещё смотрели на него.
Это было неправдой. Взрослые ошибались. Он не лгал.
Где-то в этой извивающейся тьме было чудовище, наблюдающее за ним, ожидающее, чтобы сделать с ним ведьма-знает-что. Дарк Чоко был в этом уверен.
Что оно сделает, если поймает его? Съест? Украдёт? Раскрошит?
Он не знал. Он даже не знал, как оно выглядит — не говоря уже о том, что оно с ним сделает.
А взрослые ему не верили. Они не придут убить его ради него. Он был в этот момент один.
Он снова заскулил от страха и свернулся в жалком утешении своего матраса. Он натянул меховое одеяло на голову и яростно затрясся под ним. Тепло кремового меха успокаивало, но джем в его венах оставался ледяным от ужаса. Одеяло было слабым подобием щита и не могло защитить его от покалывающего взгляда. Оно всё ещё было здесь, наблюдая, откуда-то, куда он не мог увидеть.
«Уйди уйди уйди уйди уйди. Пожалуйста, оставь меня в покое.»
Он был жалким — Принц, съёжившийся перед врагом, которого даже не мог увидеть; врагом, которого, возможно, и вовсе не существовало (он знал, что существовало, он знал, что да).
Если бы отец увидел это, наказание было бы куда суровее, чем то, что он уже получил — без всяких сомнений. Хныкать и прятаться, как младенец, было недостойно его статуса.
Шуршащий звук воздуха вернулся — безо всякой температуры в движении потока, но одного этого шума было достаточно, чтобы сердце замерло. Дарк Чоко издал один-единственный всхлип под одеялом. Звук словно отдался эхом у него в ушах, внутри головы, где всё звенело от ужаса.
Он не мог спать. Не пока оно было здесь. Это было небезопасно. Оно могло навредить ему, пока он спит.
Но… ему так нужен был сон. Он был ужасно сонным. Уже несколько дней виски ныли от грызущей усталости, а отказ отца позволять ему днём вздремнуть только усугублял всё. Адреналин — страх — был единственным, что удерживало его веки от того, чтобы опуститься и потяжелеть, как полузастывший ганаш; единственным, что не позволяло спокойным объятиям Мунлайт Куки утащить его в сон.
Дарк Чоко знал: рано или поздно ему всё равно придётся уснуть.
Но сон мог означать опасность.
Он не смог бы защитить себя во сне.
Ему… ему нужен был кто-то другой, кто защитил бы его. Кто-то, кто мог бы бодрствовать, пока он спит. Или… кто-то настолько сильный, что чудовище даже не осмелилось бы попытаться что-то сделать.
Дарк Чоко отчаянно хотел к отцу. Он хотел обнять его — и чтобы его обняли в ответ. Отец бы защитил его, правда ведь? Если в целом мире и была печенька, способная остановить монстра, Дарк Чоко был уверен — это он.
Маленький Принц дрожал под одеялом, вытирая текущие глаза и заложенный нос тыльной стороной бархатного рукава. Влажность тянулась по покрасневшим щекам, зудя и грозя сделать их совсем размокшими.
Он не мог плакать. Он не мог позволить отцу увидеть его плачущим. Ему просто нужно было дойти до него — и тогда всё будет хорошо.
Дарк Чоко глубоко, прерывисто вдохнул сквозь сжатое горло и резко сбросил с себя одеяло из шкуры хищника так быстро, как только осмелился. Мгновенно его мягкое тесто атаковал вездесущий ночной холод, но он подавил инстинкт забраться обратно в тёплую постель и осторожно спустился на пол.
Его красные глаза, всё ещё влажные, были широко раскрыты, круглые, как у совы, и обшаривали темноту в поисках любого признака опасности.
Глаза. Когти. Клыки. Что угодно.
Он продолжал слегка дрожать, отходя от кровати, не забыв надеть мягкие тапочки — отцу не нравилось, когда Дарк Чоко царапал пол бугорками босых ног.
Отцу не понравилось бы вообще всё это — царапины или нет, Дарк Чоко это знал. Его снова отругают: за трусость, за то, что не спит после отбоя, за то, что разбудит его из-за такой глупости, как страх. Отец перестал позволять Дарк Чоко спать с ним после кошмаров два года назад, настаивая, что он должен научиться справляться со своими страхами сам. Этот поступок был прямым нарушением того приказа.
На мгновение Дарк Чоко заколебался — слова прошлого нагоняя Дарк Какао остановили его. Он не хотел, чтобы на него снова кричали…
Но быть отруганным казалось куда лучше, чем рассыпаться.
Тапочные шаги Дарк Чоко были тихими, почти неразличимыми, когда он на цыпочках подошёл к двери своей спальни. Он вытянул маленькую руку, чтобы приоткрыть её—
—и в тот же миг чья-то ладонь плотно накрыла ему лицо, закрывая нос и рот, пальцы впились в щёки и подбородок.
Не скрежещущие когти, не огромные лапы и не сокрушительные талионы чудовища.
Рука печеньки — такая же, как у самого Дарк Чоко, только больше. Пять пальцев, пахнущих кофе и сливками; сладкий аромат в этот миг стал отвратительно кислым — от страха и замешательства.
Голосовые связки Дарк Чоко задрожали, крики тревоги прорвались наружу, но плотный захват приглушил их. Он пытался приказать отпустить его, пытался спросить, что происходит, пытался позвать на помощь — но каждое слово сминалось и искажалось прежде, чем могло вырваться изо рта.
И всё же в сокрушительную тишину спальни врезался голос — печенька, схватившая его, заговорила.
«Не так быстро, Ваше Высочество.»
Дарк Чоко замер. Крики застряли в горле.
Он знал этот голос. Сладкий, гладкий, певучий. Он слышал его почти каждый день — голос того, кто был прочным, неизменным присутствием в его жизни, всегда стоял рядом с отцом по утрам. Он всегда был там — в бархатисто-гладких фиолетовых одеяниях, с ароматом лавандового благовония, цепляющимся за его кремовый и холодный айсинг; округлые черты, мягкое лицо и улыбка столь же сладкая, как выпечка, которую он часто предлагал Дарк Чоко.
Его глаза всегда сияли теплотой.
(Его глаза… пронзающие. Знающие. Наблюдающие…)
Аффогато был добрым. Он всегда делился сладостями и чаем, всегда залечивал раны Дарк Чоко. Он всегда выслушивал всё, о чём тот хотел поговорить. Он был добр ко всем. Он был другом отца, одним из его доверенных придворных.
Все любили Аффогато, потому что он всегда был добрым.
Всегда добрым. Всегда слушающим. Всегда рядом.
«Вы устали, Ваше Высочество? Вот, я приберёг для вас несколько бонбонов — подумал, вы заслужили один за то, как усердно сегодня трудились! Хм? Отец сказал “нельзя”? Не волнуйтесь, это будет наш маленький секрет».
«Идите сюда, Ваше Высочество. Ох, знаю, знаю, больно, но вам нужно не двигаться. Лечебная магия будет щипать, но если я ошибусь, будет только хуже».
«Хм? Что случилось, Ваше Высочество? Папочка снова на вас накричал? Вот, садитесь, выпьем чаю. Вы можете рассказать мне всё-всё, что он сделал. Я уверен, что как бы там ни было, это было несправедливо».
«Я знаю. Ваш папа иногда бывает довольно злым. Он просто большой старый ворчун, он не видит, какой вы умный. Я постараюсь помочь всё здесь исправить, сделать так, чтобы было не так больно. Обещаю».
«Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Я всегда буду рядом с вами — даже когда вы меня не видите. Я всегда наблюдаю за вами».
Взрослые искали монстров. Они искали только монстров — существ с бритвенными когтями, щелевидными зрачками и щёлкающими клыками.
«Послушайте, Ваше Высочество. Иногда бывает страшно, но я обещаю — здесь нет монстров, которые могут вам навредить. Только печеньки. И мы здесь, чтобы вас защищать. Все монстры снаружи, не внутри».
«Будь настороже, сын мой. Никому не доверяй. Они все видят в тебе прежде Принца, а не ребёнка — и это может привести к большой опасности. Нельзя знать, на что пойдут некоторые печеньки в погоне за той силой, которой мы обладаем. Ты всегда должен быть бдителен».
«Даже друзьям? Я и им не могу доверять?»
Он ошибся. Он ослабил бдительность. Его обманули.
Инстинкты Дарк Чоко тут же взяли верх — он начал извиваться от нежелательного прикосновения, от осознания опасности за ним. Его глаза каким-то образом распахнулись ещё шире, а высохшие уголки снова наполнились свежими каплями. Маленькие конечности бешено дёргались, извивались и били, как клубничная форель в когтях тёмно-шоколадного гризли — отчаянно и быстро, но совершенно беспомощно.
Приглушённые крики Принца становились громче — он требовал, чтобы его отпустили, — но слова так и не могли сформироваться под хваткой Аффогато.
Скрип вернулся, когда ноги Аффогато упёрлись в деревянный пол, и он с поразительной лёгкостью потянул Дарк Чоко прочь от двери спальни. Он не обращал внимания на жалкие попытки сопротивления. Аффогато был меньше многих взрослых в Цитадели, но он всё равно был взрослым — больше и сильнее Дарк Чоко во всех отношениях. Принц мотал головой, пытаясь вырвать рот, бил и пинался, как только мог, но Аффогато даже не вздрогнул, когда в него попадали маленькие мягкие кулачки.
«Отпусти меня! Аффогато, прекрати! Отпусти!»
«Тш-ш, тише, Ваше Высочество. Всё хорошо. Просто… успокойтесь…» — прошептал Аффогато. Его тон был приторно-сладким, липким, как растаявший зефир, от которого ломит зубы и слипаются челюсти. Звук его голоса отозвался знакомым ударом вдоль позвоночника Дарк Чоко.
Извивания Дарк Чоко оборвались в одно мгновение, когда чёрная комната озарилась ослепительным золотым светом — источник находился где-то за его затылком. Странный звенящий звук сопровождал это сияние, вместе с тёплым давлением, упершимся в заднюю часть головы Принца.
Спустя миг после того, как свет погас и комната снова утонула в полуночной черноте, сопротивление Дарк Чоко полностью исчезло — его тело безвольно обмякло. Не по его собственной воле. Мышцы горели желанием двигаться, сердце бешено колотилось, нагнетая джем, необходимый для этого движения, — но тело не подчинялось приказам.
«Почему я не могу двигаться!? Что со мной происходит!? Что ты сделал!?»
Аффогато тихо, зловеще хихикнул — таким голосом Дарк Чоко никогда прежде от него не слышал. Страшным голосом.
Он не мог двигаться. Аффогато был страшным. Аффогато держал его. Нужно было вырваться, убежать, убежать, убежать—
Но то, чем Аффогато его оглушил, оказалось пугающе эффективным — и стойким. Все чувства Дарк Чоко оставались при нём: он ощущал корку Аффогато, чувствовал запах горького эспрессо в его тесте, ощущал сладкую слюну во рту — он больше не мог глотать из-за золотого сияния; слышал шуршание воздуха, когда Аффогато дышал, и едва различал в темноте очертания руки на своём лице. Но как бы отчаянно он ни пытался, мышцы оставались мёртвыми и неподвижными.
«Перестань! Пожалуйста, перестань! Папа, помоги мне!»
Хватка Аффогато ослабла, когда Принц перестал дёргаться, и ладонь с его лица переместилась к айсингу на голове, с силой сжимая корни волос до жгучей боли. Рот Дарк Чоко безвольно приоткрылся от паралича, но ни одного звука боли не вырвалось наружу — магия шамана гасила всё безупречно. Аффогато был куда грубее, чем обычно; это прикосновение не имело ничего общего с мягкими поглаживаниями, которыми он обычно касался волос Дарк Чоко.
Тьма по-прежнему была повсюду, и Дарк Чоко почти ничего не видел, но когда его голову дёрнули назад за волосы, его слезящиеся красные глаза наконец смогли разглядеть своего похитителя.
Аффогато выглядел почти так же, как всегда. Те же струящиеся фиолетовые ткани, идеально заплетённые завитки смешанных оттенков волос, губы, чуть изогнутые в той самой сладкой улыбке, которую он дарил всем. Он выглядел… почти нормально.
Но его глаза… они были и прежними, и совершенно иными одновременно.
Это ощущение наблюдения вернулось мгновенно, стоило их взглядам встретиться. По тесту Дарк Чоко снова пробежали тревожные мурашки. В животе сжалась та самая яма, что мучила его последние недели, рот пересох и стянуло. Глаза Аффогато были яркими — серебристо-белые луны, рассечённые узкими, кошачьими зрачками. Они словно светились, голодно блестя, как у хищника.
Монстр, который охотился за ним.
Монстр не телом — но намерением.
Это стало ясно сразу, когда эти сияющие белые глаза выделились на фоне того, что было у Аффогато вместо когтей или клыков, — сглаженного серебристого металла ритуального кинжала, крепко сжатого в другой руке.
Слёзы вернулись, бесшумно стекая по щекам Дарк Чоко.
«Папа! Папа! Помоги мне! Мне страшно! Папа!»
«Ох… не плачь, маленький Принц~ Это всего лишь я. Тебе нечего бояться.»
Его голос вызвал новую волну сокрушительного ужаса. Он звучал так же, как всегда — тот же тембр, те же интонации, — но эмоции за каждым слогом были… неправильными. Убаюкивающими — и одновременно нет. Идеально соответствующими неправильной природе его глаз.
Сердце Дарк Чоко застучало, как несущиеся галопом лапы Кремового Волка, когда рука с ножом пришла в движение. Дыхание сорвалось от ужаса, когда холодный металл прижался к мягкому тесту его шеи, едва-едва вдавливаясь — ещё не разрывая корку, но угрожая это сделать.
Дарк Чоко ещё нельзя было подпускать к острым вещам.
«Папа! Помоги мне! Пожалуйста!»
Он хотел двигаться. Кричать. Бежать — прямо в твёрдые объятия папы, единственной печеньки, которой он мог доверять. Единственной, которой следовало доверять.
«Папа, пожалуйста! Я не могу двигаться! К-кто-нибудь, помогите!»
Металл был холодным, но вскоре он перестал это замечать, когда лезвие дразняще надавили глубже, нож едва касался изгибов горла — впадины у трахеи, плотных структур под ней, питающих его жизнь, его джем, его вены и артерии. Этот клинок мог их рассечь. Этот клинок мог раскрошить его.
Он ещё не закончил тренировки.
Он ещё не получил свой первый настоящий меч.
Ему ещё столько всего предстояло сделать!
Папа обещал ему. Обещал, что после окончания этой войны они будут проводить больше времени вместе. Этого ещё не случилось.
Аффогато надавил лезвием глубже, и Дарк Чоко почувствовал, как сердце бьётся о металл через яремную вену — слишком близко, слишком уязвимо. Шаман заговорил снова, голос всё так же приторно-сладкий.
«Мой маленький, обещаю — тебе нечего бояться. Там, куда ты отправишься, тебе больше никогда не будет страшно. Ни царапин, ни синяков, ни злых слов от твоего отца. Ты будешь чувствовать только сладость и счастье — навсегда и навеки. Разве это не чудесно?»
Слёзы лились всё быстрее, щёки покраснели, губы дрожали сами собой.
Аффогато лишь раздражённо вздохнул и большим пальцем стёр капли.
«Охх, бедняжка. Тише, не плачь. Ты ни в чём не провинился.»
Почему Аффогато делал это? Он же должен был быть добрым! Что изменилось? Почему он стал монстром?
«Ничего личного. Я не ненавижу тебя. Ты просто… стоишь у меня на пути. И чем скорее я это исправлю, тем лучше.»
Он не понимал. Что он сделал не так? Чем он помешал Аффогато?!
«Прости меня! Что бы я ни сделал — я больше так не буду! Я обещаю, я не буду тебе мешать! Только не… не убивай меня!»
Он просто хотел спать с папой.
Аффогато рассмеялся сквозь сомкнутые губы. Его маленькая ладонь взъерошила волосы Дарк Чоко — почти ласково, словно насмехаясь над желанием мальчика получить родительскую любовь в последние мгновения; словно он мог читать его мысли.
Аффогато резко дёрнул клинок назад. Острый край металла с лёгкостью рассёк мягкое тесто шеи Дарк Чоко. Его желейную яремную вену разорвало со звуком рвущегося джема — органика разошлась так же просто, как спелый фрукт весной. Когда рана раскрылась шире, разрез напоминал арбуз с вырезанным куском: внутренности блестели алым и сочились жидкостью. Джем хлынул по груди Дарк Чоко потоками, из перерезанной вены бил фонтан красного, окрашивая мягкую ночную одежду безвозвратно. Ни мыло, ни вода уже не смогли бы смыть эти пятна.
Рот был раскрыт в крике, но вырывались лишь булькающие звуки, когда Аффогато отпустил его волосы. Он рухнул на каменный пол с влажным глухим ударом; пропитанная одежда почти не смягчила беспощадный холод.
Боль была невыносимой. Ничто из того, что он испытывал раньше, не шло ни в какое сравнение. Его резали и раньше — несчастные случаи, тупые тренировочные мечи, — но не так. Этот жгучий ад, ощущение, как сама его жизнь вытекает и растекается по мягкому ковру… Боль — о духи севера, он не выдержит эту боль!
Больно. Больно больно больно больно!!!
Дарк Чоко судорожно дёргался на полу. Заклинание всё ещё обездвиживало его, но инстинкты метались, заставляя пытаться двигаться, прижать руки к разрезанному горлу, подняться, закричать, убежать… но он мог лишь жалко дёргаться — как свежее мясо, чьи нервы ещё откликаются на прикосновения мясника.
Лужа вокруг него продолжала расползаться. Джем вытекал из шеи; в давящей темноте Дарк Чоко не видел его, но ощущал тёплую жидкость на лице и одежде — липкую, тянущуюся нитями, когда он корчился, размазывая её по щекам, словно в извращённой детской игре с красками.
Он чувствовал запах. Он был очень сильным. И он пах… очень, очень хорошо. Сладко, как шоколадные плоды, но почему-то ещё лучше. Чужеродно. Фруктово. Терпко и свежо — запах жизни. Его стремительно угасающей жизни.
Он был везде. Липкий, как сладкая вода на солнце. Даже вытекая, джем упрямо цеплялся за крошки теста, за волокна ковра, затекал в узорные трещины плит пола. Он был повсюду. Беспорядок.
Он был всем тем, чего не должно быть на полу.
Дарку Чоко больше нельзя было сладкое. Он ещё не раскрошил своего первого Кремового Волка, но отец уже забрал у него сладости на прошлом дне рождения.
Ему нельзя было устраивать беспорядок. Когда он пачкал пол, он должен был убирать за собой. У них были слуги и горничные, но отец всегда настаивал, чтобы Дарк Чоко убирался сам.
Он… не будет рядом, чтобы это убрать.
Это было пустое желание. Отец наверняка пришёл бы в ярость, увидев его таким. Дарк Чоко не только устроил огромный липкий беспорядок по всему полу — он ещё и был сладким. Он нарушил столько правил сразу.
Неудивительно, что отец так злился на него всё время. Он никогда не делал всё правильно.
«Папа… мне... больно. Обними меня. Пожалуйста…»
Дарк Чоко был ужасно сонным. Он не спал толком уже несколько дней, недель, а сладкий запах делал его ещё более вялым. Он действовал, как благовония или свечи — или как горький аромат теста папы, когда они раньше обнимали друг друга.
Взрывная агония в горле милосердно отступала, утопая в желании закрыть глаза и уснуть. Все остальные уже спали, а он и так должен был лечь несколько часов назад. Если он не заснёт сейчас — он нарушит ещё одно правило.
Его глаза медленно сомкнулись, дрогнув рефлекторно — всё равно смотреть было не на что, кроме чёрной пустоты. Единственным, что он ещё видел, был сверкающий белый свет глаз Аффогато. Всё ещё здесь. Всё ещё наблюдающих.
Этот взгляд вгрызался в самую суть его существа — точно так же, как и последние три недели, в течение которых Аффогато наблюдал за ним.
Неудивительно, что Дарк Чоко так ничего и не нашёл. Аффогато не нужно было прятаться. Он мог смотреть открыто — и никого бы это не обеспокоило. За исключением изменившегося ощущения… всё было обычным.
Монстр действительно следил за ним.
Он просто носил улыбку и облик печеньки.
Дарк Чоко закрыл глаза полностью. Он больше не хотел видеть злую улыбку Аффогато. Он не хотел, чтобы это стало последним, что он увидит.
Теперь он знал наверняка. Он вот-вот раскрошится, да? Монстр напал — и теперь он умирал.
Он ещё не хотел крошиться. Он был слишком маленьким. Все говорили, что крошиться должны только взрослые — только взрослые выходят сражаться, пока не падут. Он ещё не вырос. Он был недостаточно взрослым.
Но та боль не могла означать ничего другого. Его тело слабо содрогнулось от одного лишь воспоминания. Крошиться было гораздо больнее, чем все говорили. Он не был уверен, что когда-либо испытывал нечто подобное раньше.
Обещание Аффогато не покидало его слух.
«Там, куда ты отправишься, тебе больше никогда не будет страшно. Ни царапин, ни синяков, ни злых слов от твоего отца.»
Он больше никогда не увидит папу, да?
Папа был бессмертным. Он не умирал. Если Дарк Чоко мёртв, а отец никогда не умрёт — значит, они больше никогда не смогут увидеться.
Слёзы смешались с джемом, слабо стекая из алых глаз, закатившихся и почти закрытых вместе с угасанием жизни. Поток красного замедлился — его маленькому телу просто больше нечего было терять. Солёные слёзы разбавляли густой джем, делая его водянистым. Он впитывался в щёки, окрашивая тесто в тёмно-бордовый, наполняя комнату фруктовым воздухом.
Он больше этого не чувствовал.
Он был таким сонным… так близко ко сну…
Но тот не придёт. Дарк Чоко не заслужил этого — он не сделал ничего, достойного внимания или утешения. Он нарушил слишком много правил. Совершил слишком много плохих поступков.
Когда он ошибался, был только один способ всё исправить.
Он не мог говорить, но его разум всё равно говорил.
«Прости… прости, что я устроил беспорядок, папа».
Глаза монстра смотрели — бесстрастные, холодные, расчётливые — как лужа джема достигла своего предела, и с последним судорожным вздохом маленькое тело Принца окончательно обмякло. Тесто стало холодным — холоднее, чем любой буран за стенами Цитадели.
Ни одна печенька в стенах Цитадели не бодрствовала: ни Король, ни Страж, ни слуга, ни шаман…
Не спал лишь монстр — взирая сверху вниз на тело наивного маленького мальчика, который думал, что монстры прячутся в шкафу. Монстр улыбался. Он смотрел. Убеждался, что Принц действительно мёртв, прежде чем уйти.
И, убедившись наверняка, что пульс Дарк Чоко исчез, что его жизнь оборвалась, Аффогато бесшумно покинул спальню, аккуратно обходя лужу джема. Он вернулся в свою комнату с размеренным спокойствием, не выдавая ни восторга, ни адреналина. Любому случайному наблюдателю он показался бы не монстром, а другом.
Аффогато сжёг испачканную одежду в своём жаровне, очистил клинок от липких фруктовых следов и точно так же смыл всё с себя — тихо купаясь в уединении личной купальни. Ни единого следа его присутствия на месте преступления.
Монстр замёл следы. И теперь, когда охота была завершена, он мог позволить себе лечь и отдохнуть, наслаждаясь теми жалкими несколькими часами сна, что ему были отпущены.
Потому что, разумеется, тьма не вечна. Её жизнь так же коротка, как жизнь любого смертного — так же коротка, как жизнь, что оборвалась этой ночью. Невидимая Луна неизбежно скользнёт по небу и утонет за горизонтом. Взойдёт Солнце, окрасив мир в оранжевые, фиолетовые и магентовые тона — яркие и сладкие, как мякоть спелых фруктов. Свернувшиеся тени будут изгнаны, камень за камнем, прячась там, куда свет не может добраться. Закалённые шоколадные кирпичи Чёрной Цитадели засияют под бескрайним дневным небом.
Королевство Дарк Какао проснётся — как просыпалось всегда. Ночные патрульные печеньки покинут башни и ворота, уступив смену сну, а город поднимется вместе с рассветом. Они зевнут, потянутся, разомнут затёкшие позвоночники. Снимут оружие с креплений, натянут тёплые плащи и броню — слой за слоем. Откроют ставни и шторы, впуская утреннюю свежесть, и аккуратно заправят кровати в ожидании следующей ночи.
Один за другим они поднимутся. Стражи, целители, шаманы, слуги — и, в конце концов, сам Король.
Кто первым обнаружит тело — сказать было невозможно. Но увидев — остальные узнают очень быстро.
Цитадель наполнится криками. Залы отзовутся воплями ужаса, вспышками яростной злобы и рыданиями отчаяния — по драгоценной, ещё совсем свежей жизни, оборвавшейся жестоко и таинственно.
Они будут расследовать — и не найдут ничего.
Монстра будут допрашивать — и не найдут ничего.
Он будет смотреть, как Король скорбит.
Он будет смотреть на похоронную процессию.
Он будет смотреть, как Цитадель меняется под тяжестью трагедии.
Когда придёт время — он нанесёт новый удар.
Трон станет его. Он уничтожит линию наследования печенька за печенькой — сколько бы лет на это ни ушло.