Развешанное белье на фоне руин: как проходит эвакуация на Донбассе и почему люди остаются
За последний год российские войска существенно продвинулись вглубь Донецкой области. Город Часов Яр, который был одной из главных точек обороны украинской армии, практически полностью уничтожен, будучи в зоне боевых действий. Тем не менее и в Часовом Яре, и в других городах под обстрелами и рядом с линией фронта остаются гражданские. Евгений Ткачёв из Часов Яра тоже остался в Донецкой области и помогает людям выбраться из-под обстрелов. Он рассказал «Вот Так», почему люди не хотят покидать свои дома и насколько изменилась ситуация в области.
Из Африки на Донбасс
Евгений занимается волонтерством большую часть своей жизни. По профессии он ветеринар, много ездил в Африку, помогал местным жителям с базовой медицинской помощью. Вся его семья — он сам, жена и двое детей — христиане-пятидесятники.
СПРАВКА. Пятидесятники — последователи одного из течений протестантизма, которое появилось в начале XX века. Свое учение они относят к новозаветным событиям Пятидесятницы — Дню Сошествия Духа Святого на апостолов. Центральное место в религиозной практике пятидесятников занимает учение о необходимости для каждого верующего принять «крещение Святым Духом», то есть впасть в особое состояние экзальтации, сопровождающееся «говорением на языках», или глоссолалией (нескладной и невнятной речью). По мнению большинства пятидесятников, только человек, крещенный Святым Духом, может получить спасение и претендовать на попадание в Рай. Пятидесятники не применяют против человека оружие, кроме случаев самообороны в безвыходной ситуации.
Начало войны на Донбассе в 2014 году заставило Ткачёва прекратить благотворительные поездки за рубеж и переключиться на помощь уже своей стране. Евгений начал эвакуировать гражданских с прифронтовых территорий и развозить гуманитарную помощь. В первый год войны на Донбассе в Славянске его взяли в плен, но через три дня ему и другим христианам-пятидесятникам удалосьсбежать. Им повезло — еще одну религиозную группу из их церкви примерно в это же время убилисепаратисты, по официальной версии — за поддержку украинской армии.
Это не остановило Евгения и он продолжил эвакуировать людей, а в 2015 году в родном Часовом Яре он организовал пункт помощи для вынужденных переселенцев. Когда активность боевых действий начала снижаться, волонтер-пятидесятник открыл хоспис для пожилых, которых он сам вывозил из разрушенных домов. Позже он расширил свою помощь — открыл детский палаточный лагерь, дневной приют для детей из неблагополучных семей и реабилитационный центр для людей с зависимостями:
«Мы занимались детьми из тех семей, которым грозило лишение родительских прав — это были родители с зависимостями. Они приходили к нам на день, мы их кормили, делали с ними уроки, рисовали, проводили занятия, возили на экскурсии в другие города. Мы хотели показать этим деткам, что есть и другая жизнь. Мы хотели, чтобы они о чем-то мечтали, к чему-то стремились. Это намного важнее, чем накормить их шашлыком и красной икрой. Параллельно специальные сотрудники работали с родителями, чтобы те смогли побороть свои зависимости. Они проходили лечение в нашем реабилитационном центре, потом мы помогали им найти работу и адаптироваться к нормальной жизни».
Когда началась полномасштабная война, Евгений снова занялся эвакуацией, хоспис перенесли вглубь Украины, в Хмельницкий. Сын Евгения переехал вместе с подопечными. О судьбе семей, которые проходили реабилитацию, известно немного. По соцсетям Евгений видит, что кто-то выехал в Европу, у кого-то в вайбере номер изменился с украинского на российский, кто-то пошел на фронт, при этом некоторые воюют на стороне России. Одного из таких Евгению даже пришлось эвакуировать:
«Один из них написал мне, что готов сдаться в плен Украине и просил вывезти его через блокпосты, чтобы его там не покалечили. Я вывез его как гражданского и сдал в соответствующие органы. Он настолько придавленный был, он был готов, что на любом блокпосте ему минимум коленки прострелят и отрежут уши. Пока мы ехали, он даже не в состоянии был говорить. Насколько я знаю, он никого не убил, стоял на каком-то блокпосту документы проверял. О его дальнейшей судьбе мне не известно, но как-то я видел по телевизору видео с его допросом».
Особые жители прифронтовой зоны
Жена Евгения с дочерью выехали в Европу, а он сам долгое время оставался в родном Часовом Яру, помогал местным жителям и ежедневно занимался эвакуациями. За полномасштабную войну это стало его работой — он сотрудничает с гуманитарной миссией «Проліска», которая работает с агентством ООН по делам беженцев. Также Евгений как частный волонтер ездит на эвакуации вплотную к линии фронта — в таких местах тоже всё еще живут люди.
В конце 2024 года, когда боевые действия добрались до Часова Яра, Евгений начал жить на два города в Донецкой области — Доброполье и Дружковку. Он ездит по всей подконтрольной Украине территории Донецкой области, в Доброполье ночует, если на следующий день ему нужно ехать на эвакуацию в направлении Покровска, в Дружковке — если в сторону Северска. Последний раз в Часовом Яру Евгений был в декабре 2024 года, сейчас въехать туда уже невозможно. Когда он рассказывал про то, что видел в родном городе зимой, то описывал населенный пункт как «марсианский пейзаж», на фоне которого иногда можно встретить относительно уцелевшие частные дома — на тот момент там всё еще жили люди, кто-то даже развешивал белье:
«В один из последних разов я ехал по Часову Яру, вижу, что два дедушки идут на фоне всего этого, такие интеллигентные на вид. Подъехал поближе, хотел им что-то предложить, но они так увлеченно и спокойно спорили между собой о смысле жизни, что даже не обратили на меня внимания. Они о чем-то вечном говорят, а я тут со своим земным, с эвакуацией. Люди, живущие в зоне боевых действий или около, просто перестают обращать на это внимания, их психика переключается».
Кроме эвакуации Евгений и другие сотрудники гуманитарной миссии «Проліска» занимаются мониторингом ситуации после обстрелов. Они собирают информацию и выезжают на места прилетов вместе с кризисными психологами и своими социальными работниками, которые помогают понять, что делать людям, которые лишились жилья. «Проліска» ставит свою палатку — их уже узнают по логотипу, там они выдают теплые вещи, базовые наборы необходимых вещей, еду.
,,«Может, человек никогда не воспользуется термосом, который мы выдаем, но, по крайней мере, он поддержит это в руках, поговорит с психологом, разберется как получить выплаты за разбитое жилье. Мы даем людям понять, что о них заботятся, помнят, что они не брошены. Это очень важно тем, кто только что пережил обстрел».
Снаряд влетел в грязь
Сами сотрудники гуманитарной миссии тоже попадают под огонь, особенно во время своей работы. По словам Евгения, последние несколько месяцев обстрелы по Донецкой области стали еще сильнее. Он связывает это с началом переговоров между США и Россией о возможном прекращении огня.
Около трех недель назад был большой обстрел Доброполья, где находится офис «Проліски». Снаряд прилетел в жилой дом, коллега Евгения Николай начал выводить стариков из здания, в это время начался повторный обстрел. Николай был тяжело ранен и перенес три операции. Евгений тоже попадал под обстрелы. В 2024 году российский дрон атаковал его машину во время раздачи гуманитарной помощи. Евгения не ранило — в багажнике были одеяла, основной удар пришелся именно туда.
Кто-то может сказать, что пятидесятнику повезло, но он сам уверен, что без Божьей помощи не справился бы. Во время выездов ему подсказывает интуиция, каким именно маршрутом надо ехать, чтобы не попасть под обстрел или не наехать на мину. Он чувствует, что его как будто кто-то ведет. Осенью 2024 года Евгений эвакуировал женщин из села Николаевка под Часовым Яром. Женщины дошли до этого села из Часова Яра пешком, поскольку там уже шли уличные бои. Евгений приехал на эвакуацию на личном автомобиле, это был Fiat его жены. Машина была обклеена эмблемами ООН, Евгений ехал медленно и на аварийных сигналах, чтобы было заметно, что он гражданский и приехал забирать людей:
«Первый прилет был в 200 метрах от нас. Все еще грузятся они, мешкают — опять бабах! Уже ближе, потом еще ближе. Я уже понял, что точно по нам огонь корректируют. В 50 метрах от нас спереди прилетело, и в 50 сзади. Я уже начал орать, мы какие-то вещи просто на земле оставили. Мы бегом выезжали, и седьмой снаряд прилетает в пяти метрах от машины. У нас разбило стекло на осколки и бок машины покоцало, а мы все целы-здоровы. Огромная милость Божья, что снаряд влетел в грязь, она на себя всё взяла».
Самая большая проблема в эвакуации сейчас — это пожилые лежачие люди. «Проліска» наняла машины скорой помощи, чтобы их можно было вывозить. Но хосписы и другие места, где можно было бы расположить стариков и больных, уже переполнены, оплачивать частные больницы и дома престарелых у гуманитарной миссии нет возможности в таком объеме — сумма оплаты за месяц проживания человека начинается от 200 долларов. Но проблема не только в этом — люди до последнего сами отказываются выезжать:
«Большинство пожилых или лежачих людей сами отказываются уезжать, хотя их дети, которые успели выехать, обрывают нам телефоны и умоляют эвакуировать бабушек и дедушек. Мы приезжаем — те не хотят покидать свой дом. Ты же не можешь против воли затолкать их в машину».
Одного из лежачих пожилых мужчин Евгений недавно буквально нашел в доме в селе Катериновка, когда село “обнуляли” — так Евгений называет процесс, когда он эвакуирует всех людей из населенного пункта. У пожилого мужчины было обезвоживание и переохлаждение. Он вывез мужчину в больницу и нашел контакт его дочери в социальных сетях. Дочь рассказала Евгению, что живет в Америке и очень долго уговаривала папу уехать. Она была готова всё организовать и оплатить, но отец не хотел уезжать из своего дома. После того, как мужчина попала в больницу, дочери удалось транспортировать его в США.
Евгений рассказывает, что в городах под обстрелами и около линии фронта в большинстве своем остаются именно пожилые люди. Все они из разных социальных слоев, но их объединяет одно — они не хотят покидать свой дом, который всю жизнь строили, или доставшийся им от родителей.
«Одна пожилая пара из поселка под Часовым Яром, микроинженеры, тоже отказывалась уезжать. Они досиделись до того момента, пока у них в поселке не начались бои. Связались с кем-то с украинской стороны, их обещали вывезти, но для этого им нужно было выйти из поселка. Начали выходить, дедушка наступил на мину-лепесток, ему оторвало или надорвало ступню. В этот момент начался стрелковый бой, они заползли обратно к себе в подвал. В итоге они выходили с помощью украинского дрона с громкоговорителем».
Пожилые люди остаются в своих домах и под обстрелами, и когда их села или города уже становятся линией фронта. По словам Евгения, их главный страх — остаться без собственного жилья. Начинать жить с нуля без крыши над головой им сложно еще и потому, что большая часть пенсии будет уходить на оплату аренды, а если человеку около 50 лет, он даже пенсию еще не может получить — людям в таком возрасте сложно найти работу.
,,«Я не могу их судить за такой выбор. Все как один твердят: я не хочу жить как бомж внутри своей страны, лучше я умру под своей вишенкой или яблонькой в саду».
По словам Евгения, довольно много людей возвращаются из эвакуации обратно в свои села и города под обстрелы. Зимой и осенью было много эвакуаций — холода заставляли людей выезжать, весной часть из них захочет вернуться. Люди возвращаются постоянно, даже сейчас — им тяжело жить вдали от своего дома, находясь на правах переселенцев в других областях страны или заграницей. Некоторые люди возвращаются по несколько раз:
«Две недели назад я вывозил из больницы мужчину из села Калиново. Я его уже дважды вывозил, а он всё равно возвращался вместе с женой. В последний раз они вернулись, у них там бои буквально под домом уже. Жена его пошла на сеанс связи — как бы ни было сложно, в любом селе всегда есть точка, где ловит связь. Она шла туда с собакой, собака зацепила растяжку, сработала мина. Бабушка как-то доползла домой, дед пытался ее лечить, но она в итоге умерла. Он ее закопал в сарае и только после смерти жены он решил, что пора выезжать насовсем к сыну в Киев, который давно его просил переехать».
Несмотря на то, что фронт продвигается в Донецкой области, а обстрелы стали сильнее, сам Евгений никуда не собирается уезжать. Он говорит, что «если бои придут в Доброполье, я просто перееду чуть дальше, но останусь в Донецкой области». Волонтер чувствует ответственность за людей, он их знает и понимает, для него важно оставаться рядом с ними. Евгений постоянно остается поесть вместе с людьми, разговаривает с ними, ему важно показать, что он такой же, как они, и он готов быть на равных.
«У всех людей ко мне один и тот же вопрос: сколько это будет продолжаться? Они считают, что у меня есть доступ к каким-то особым данным. Мне нечего им ответить, поэтому я отшучиваюсь, говорю: представь, вот это всё завтра закончится, и куда ты без халявной вермишели, без халявной тушёнки? А мне что, опять идти работать ветеринаром, опять коровам в задницы лазить или котам яички отрезать?»
Евгений принципиально не носит бронежилет, когда находится на улице — он не хочет, чтобы кто-то подумал, что он ценит свою жизнь больше, чем их. Раньше пятидесятник уговаривал людей уехать, пытался как-то до них донести, что положение критическое. Но сейчас он понял, что это бесполезно — люди не хотят покидать свои дома до тех пор, пока что-то не случится с ними или с их близкими. Теперь он только четко рассказывает куда их повезут и что с ними будет.
На его счету тысячи эвакуаций, но у него есть правило — он не пропускает через себя истории людей и не запоминает их, даже старается ничего не спрашивать по дороге. Все истории, которые он мне рассказал, случились недавно. Скоро он их уже не будет вспоминать. Без этого, по его словам, он бы не выдержал и не смог бы постоянно заниматься эвакуацией. Кроме веры, ему помогает юмор — он постоянно шутит с теми, кому привозит гуманитарную помощь или забирает на эвакуацию:
«Меня знают не сколько в лицо, сколько по голосу. Едешь по селу, только прошел обстрел, еще порохом пахнет, где-то что-то дымится, люди начинают с подвалов выходить, Тут я въезжаю с гуманитаркой и начинаю в мегафон кричать: «Куплю холодильники, стиральные машины, аккумуляторы». Люди смеются, напряжение чуть спадает. Люди подходят за гуманитаркой, я им: «Подождите, мне надо ценники приклеить». Всё, всем уже весело, людям полегче от юмора, да и мне тоже. Мы смеемся вместе, и уже становится не так страшно».