«Моя страна — моя токсичная бывшая». Уличный художник Philippenzo — о донбасских ждунах и бессмысленности протестов
Philippenzo (Филипп Козлов) не считает себя протестным художником. Тем не менее именно его высказывания на стенах стали символами российской оппозиции. В октябре 2023 года автор стрит-арта «Изроссилование» переехал из Москвы в Литву, где недавно разрисовал свою первую стену. Корреспондентка «Вот Так» Ирина Новик встретилась в Вильнюсе с Philippenzo и узнала, почему он не хочет быть россиянином, как рождалось и умирало его граффити в Донбассе, а также обсудила предчувствие новой войны.
В 2022 году Philippenzo трижды штрафовали по статье о «дискредитации» армии (ч. 1 ст. 20.3.3 КоАП РФ) на общую сумму в 125 тыс. рублей. В июне 2023 года Philippenzo спрятался от внимания российских властей в Тбилиси, но вернулся уже 29 июля. Силовики задержали его в аэропорту Домодедово и за неповиновение полиции (ст. 19.3 КоАП РФ) отправили в спецприемник на 15 суток, позже продлив арест на такой же срок.
После освобождения домой к художнику пришли с обыском. 1 сентября 2023 года против него завели уголовное дело о вандализме по мотивам политической ненависти (ч. 2 ст. 214 УК РФ). Поводом стало граффити «Изроссилование» — одна из самых известных его антивоенных работ. Художника вызвали на допрос, на который он не пришел: правозащитники помогли Philippenzo уехать из России в Литву. В конце октября того же года МВД объявило его в федеральный розыск. На сегодня рассмотрение дела приостановлено.
Несогласованное искусство
К месту встречи с Philippenzo — спальный район новостроек на задворках административно-делового квартала на площади Европы — я приезжаю на велосипеде. Еще с другой стороны улицы замечаю парня в небесно-голубом худи. Стоя на стремянке, он кистью рисует на стене заброшенного на вид гаража (но с непременной треугольной крышей из красной черепицы) большое розовое сердце. Подъехав, сразу интересуюсь, получил ли он разрешение на стрит-арт. Ответ отрицательный.
— То есть ты тут рисуешь неделю и никто не подходил и ничего не говорил?
— А должны? Много ты видела здесь ментов? Я ни с кем не согласовывал. Уличное искусство вообще не бывает согласованным, это противоречит формату.
Philippenzo слезает со стремянки и начинает аккуратно закрашивать пастельно-розовым акрилом пиксельные квадратики в нижней части стены.
— Почему ты выбрал стену именно здесь?
— Хорошее место. Я к этой стенке давно присматривался. Здесь много людей проходит и проезжает много машин. И самое главное — стенка большая и никому не нужная, она вся была истеганная, изрисованная граффити.
О любви. Эту работу я нарисовал на полотне еще в прошлом году, она называлась Glam beat — «Гламурное биение». Видишь, это сердечко и лучики, или вибриссы — усики, которыми животные чувствуют как антенками. Вибрисс говорит: «Почувствуй любовь», а лучики: «Излучай любовь». На фоне — мой фирменный пиксельный паттерн по мотивам известного луивиттоновского узора. А еще я сюда вписал свою эмблему и стилизованное изображение блока бетонного забора ПО-2, широко распространенного на постсоветском пространстве. Это один из сакральных символов для уличных художников.
— Ты в Вильнюсе полтора года. Почему решил нарисовать только сейчас?
— Первые полгода восстанавливался морально и физически после всех пережитых приключений. А потом был занят международными проектами. Ездил на открытие групповой выставки в Мадриде Brainwashing Machine («Машина для промывки мозгов» — выставка художников разных стран, которые исследуют российскую пропаганду. — Ред.). Пять недель провел в резиденции [Марата] Гельмана в Черногории. После этого в Амстердаме открылась выставка Artist against the Kremlin (более 100 работ российских антивоенных художников. — Ред.). А прошлой весной ездил рисовать на Донбасс. Короче, год и так был богат на всякие поездки и проекты. Сейчас я решил что-то отдать этому городу.
Нет, наоборот, это «Здравствуйте». Для меня уличное творчество — это возможность, во-первых, что-то отдать городу. Во-вторых, что-то забрать себе, то есть оставить свой след. В Вильнюсе много места и мало проявлений творчества коллег. Мягко говоря, мало, а по факту я их особо не вижу.
Мы обсуждаем муралы Вильнюса. Об одном из них, созданном по мотивам прошедшего в июле 2024 года саммита НАТО, делится впечатлением Philippenzo. По его мнению, пляж освещает не солнце, а ядерный взрыв, от которого огромный синий натовский зонт не спасает, потому что зонт всего лишь иллюзия, на рисунке он не отбрасывает тени. Официально же масштабная роспись на стене — символ единства, мира и светлого будущего, об этом сказала помощник генерального секретаря альянса.
— Ты упомянул резиденцию галериста и арт-менеджера Марата Гельмана. Что ты там делал?
— Рисовал. Пять недель еб*шил как проклятый. И в конце провел свою первую персональную выставку. Марат очень грамотно и справедливо делает. Он берет одну картину у художника в качестве компенсации за расходы, которые несет резиденция. И как правило, одну-две работы покупает. У него правило: художник из резиденции должен уехать с деньгами. Резиденций в мире много, и зачем нужна та, в которой художник ничего не приобретает? Он так же может закрыться у себя дома или в мастерской и усиленно за короткий срок наделать работ. Хочется не просто выставить свою работу в другой стране и завести новые связи, но и сразу же что-то продать. Для резиденции тоже должно быть интересно составлять коллекцию произведений участников.СПРАВКА. В 2015 году в Будве Марат Гельман открыл арт-резиденцию Dukley European Art Community. Его партнерами стали черногорский профессор истории искусств Петар Чукович и российский олигарх и владелец компании Stratex Group Наум Эмильфарб.
Ждуны Донбасса
— Работу «Баю-бай, или Сладкий сон оккупанта». Я ее придумал, когда был в России, еще до «Изроссилования». По сути, это сиквел моей второй антивоенной работы «Цинк наш», потому что она тоже про неминуемые последствия участия в этой военной авантюре, которые ждут простых военнослужащих. Я ждал нужного момента и нужной локации. Когда я уже нарисовал «Изроссилование», мне в голову пришла дерзкая мысль, что было бы классно нарисовать ее где-нибудь в оккупированном Крыму, например в Севастополе. Но это еще более одиозная авантюра, чем создание «Изроссилования» в Москве. Наверное, хорошо, что это так и не случилось. Последствия могли быть совершенно иными.
Когда я уже приехал сюда, в Европу, вновь начал думать о создании этой работы и решил, что не менее эффектным может быть ее создание в зоне боевых действий на одной из территорий, которую Россия по какой-то причине считает своей.
— В поселок Дружковка под Краматорском.
— Как ты попал на подконтрольную Украине территорию?
— Я просто обратился к Марату Гельману. И он помог мне все логистически срастить. Сначала я приехал на поезде в Польшу, оттуда — во Львов, в Киев, Харьков и дальше на Донбасс.
— Меня сопровождали специально обученные вооруженные люди. Не буду говорить, от кого. Собственно, и мне этого не говорили. Я только предполагаю, кто это, но это неважно.
— Насколько близко к фронту ты заехал?
— Я был в 30 километрах от линии соприкосновения. Там все прекрасно видно и слышно, постоянно что-то бухает, что-то прилетает, что-то выстреливает. Когда смеркается, оранжевые всполохи в небе хорошо видно. У меня была возможность создавать что-то прямо на линии соприкосновения, но я бы не смог использовать проектор (часто с его помощью уличные художники переносят эскиз на большую поверхность, например стену. — Ред.), а его там не включишь, потому что велика вероятность, что дрон тебя спалит и на этом все закончится.
— «Баю-бай» все еще на Донбассе?
— Очень недолго, потому что ждуны, естественно, присутствуют на востоке Украины.
— Те, кто ждет, когда русский мир придет. Они сидят тихонько, но исподтишка могут нагадить. У меня даже есть фотографии тех, кто это закрашивал. Я видел их лица, я даже видел их вживую. Могу сказать, что по внешнему виду они ничем не отличаются от наших люмпенов-маргиналов. Это конченые люди, совки, бухарики с выражением лица, не блещущим интеллектом.
— То есть они закрасили твою работу?
— Замазали. Мы пришли вместе с моими провожатыми рано утром, чтобы сфотографировать готовую работу, ровно в тот момент, когда возле нее уже копошились, озираясь по сторонам, мужички. Один из них начал стирать надпись «Баю-бай» обломком кирпича, другой искал краску, остальные стояли на шухере.
— Ты понимал, что у «Баю-бай» может быть настолько короткий срок?
— Уличное искусство редко живет долго. Особенно острые работы. Зачем мне было что-то прогнозировать? Я по жизни импровизирую, действую, исходя из обстоятельств. Жизнь вносит свои коррективы, поэтому нужно быть гибким и уметь подстраиваться. В наше время это критически важный навык. Я же, когда возвращался из Грузии в Москву, не планировал, что меня в аэропорту примут. Но в итоге я здесь, хотя могло случиться так, что меня бы эта система не выпустила, как и многих других.
Менты как PR-менеджеры
— Почему ты вернулся из Грузии?
— На меня не было заведено даже административное дело. Прошло почти два месяца, ничего не происходило. Я был в Тбилиси в абсолютно подвешенном состоянии — без денег, без вещей и без возможностей. Мне нужна была хоть какая-то определенность, чтобы от нее отталкиваться и если не планировать, то хотя бы понимать, в какую сторону двигаться: оставаться в Грузии или переезжать как-то в Европу. В Москве у меня по-прежнему были квартира и студия, которые я оплачивал, были вещи, машина. Поэтому я все взвесил и решил вернуться. Я нисколько не жалею о том, что вернулся. На тот момент это было единственно верное решение. Выбирая между Европой и Грузией, конечно же лучше в Европе. Между неизвестностью и известностью, конечно, лучше известность. Потому что эта ситуация привлекла внимание ко мне и бустанула в плане узнаваемости, в плане интереса к тому, что я делаю.
— Конечно. Стало поступать больше предложений. Можно сказать, я перешел в другую лигу. Причем совершенно заслуженно. Не из-за того, что случилась хайповая история — на этом далеко не уедешь. Она просто подсветила нутро моей художественной деятельности. И позволила большим людям и с большим интересом это рассмотреть и увидеть ценность. Менты, ФСБ, администрация президента послужили моими PR-менеджерами.
— Не бесплатный — у всего есть своя цена. Например, у меня нет больше моего любимого автомобиля, моей любимой квартиры, любимой студии. И самое главное, я не могу жить в своем любимом городе, в Москве.
Philippenzo снова забирается на стремянку и продолжает рисовать. Работать над этой стеной он начал неделей раньше. Старый слой акрила уже высок и свежие мазки почти мгновенно высыхают: в Вильнюсе сегодня непривычно ветрено.
— На что ты живешь в Вильнюсе?
— На продажу своего искусства.
— После начала преследования цены на твои работы выросли?
— От 300 евро. Самая дорогая продажа была на [онлайн-] аукционе, за 6666 евро купили «Русскую радугу».
— В каких странах живут твои покупатели?
— По всему миру, в Россию тоже доставляю. Большинство работ в частных коллекциях. Последняя картина, с обнаженной девушкой, скоро поедет в Эстонию. Есть у меня коллекционеры в Штатах, на Кипре, в Израиле и Германии.
— Пока что преимущественно русскоговорящие экспаты.
— Почему у тебя нет агента, который поможет с выходом на западных покупателей?
— Вопрос похож на вопрос: «Почему у тебя нет девушки?». В постсоветском пространстве не сформирована работа агента художника. Мало у кого есть агент, который работает с галереями, аукционами, коллекционерами, выполняя функции арт-дилера. Таких людей единицы. Это полезное сотрудничество, но где его найдешь? Художники зациклены на своих переживаниях, рефлексиях и своем творчестве. А главное качество агента — коммуникабельность, поэтому он должен найти художника и его продвигать.
Политика — аналог сплетен
Спрашиваю, можно ли мне тоже закрасить один квадратик. Сочтя просьбу «милой», Philippenzo уступает мне место на стремянке. Стараюсь рисовать ровно. Автор граффити советует снимать всю краску с кисточки, иначе она засохнет.
— Сейчас ты рисуешь даже женские портреты. Твой фокус сместился с протестных тем?
— Мой фокус никогда не смещался. Просто некоторые почему-то воспринимали меня как политического, протестного художника, коим я никогда не являлся. Все, что когда-либо делал, я делал в первую очередь для себя и про то, что мне интересно. И в этом плане никогда не врал: мое творчество всегда было искренним и отражало мой взгляд на мир. Художественные техники, которые я изобрел (Philippenzo придумал технику высокого дриппинга, капая краской из пипетки на холст через специальную установку с отверстиями. — Ред.) — следствие моего инженерного склада ума. Пиксели — отпечаток из юности, проведенной за компьютером. Яркие разноцветные и простые объекты, как это сердечко — выражение моего внутреннего ребенка. Женские формы — искренняя влюбленность в эстетику тела, в грацию, нежность и красоту. А острые политические высказывания — исключительно отражение моего гражданского самосознания и врожденного чувства справедливости.
— Я тоже тебя тоже воспринимала как антивоенного художника.
— Просто политика — это аналог сплетни. Люди любят сплетни, поэтому им гораздо интереснее обсуждать громкие политические художественные высказывания, а не творчество художника в целом. И думают, что я политический художник. Я сделал несколько ярких высказываний, но это не моя основная специализация. Меня всегда интересовали те вещи, которые я и транслирую в своем искусстве. А набор интересующих меня вещей достаточно прост, наверное, даже до безобразия банален. Это гедонизм, это наслаждение красотой, молодостью, искусством и жизнелюбие.
— Поэтому тебя больше не интересуют антивоенные высказывания и в поддержку политзаключенных?
— Что значит, сколько можно? Пока идет война — можно.
,,Я не хочу. Это абсолютно бесполезно. Я ни для кого в этом не вижу смысла, для себя в первую очередь. Кто-то принимает антидепрессанты, кто-то ходит на митинги за границей. Мне [такая] терапия не нужна. И мне неинтересно на одну и ту же тему высказываться. У меня есть еще сюжеты, которые ждут своего воплощения, но опять я это не контролирую, а исключительно ретранслирую поток.
Слезаю со стремянки и прошу Philippenzo поправить неровности моего настенного дебюта. Он говорит, что я нарисовала не кривее, чем он, и продолжает размышлять о политизированности искусства.
— Я не могу утверждать, что [интереса к политическим темам] больше не будет никогда. Может быть, меня взбудоражит даже не сама тема, а образ, который с ней резонирует. Тогда конечно, я не смогу противостоять, мне придется это воплотить в жизнь, иначе я буду мучиться. А зачем мне мучиться? Я этого не люблю.
— У тебя в черновиках есть идея работы на день, когда закончится война или умрет Путин?
— А есть ощущение, что война закончится?
— Вот и у меня нет. Я же не какой-то особенный, я чувствую те же самые вещи, что и остальные. Может, где-то я более тонко и точно это представляю, но я не вижу чего-то оторванного от действительности. А рассуждения об окончании войны сейчас абсолютно оторваны от действительности.
— А про смерть Путина можно фантазировать, и, понятное дело, что это произойдет. В субботу, 6 апреля, пройдет (разговор состоялся 2 апреля. — Ред.) презентация каталога выставки Artist against the Kremlin и выставка микро произведений искусства 4х4 сантиметра. Там будет моя картинка, посвященная кончине диктатора. Пока что ее название «Последний абзац», но, возможно, придумаю другое. На эту тему можно фантазировать, а про окончание войны — хрен знает.
Преследование несогласных с путинским режимом художников началось давно. Это и резонансное дело Pussy Riot 2021 года, и преследование Петра Павленского, и ограничение свободы для Леонида Чёрного. В конце марта друга и коллегу Philippenzo, Славу ПТРК, признали иноагентом. Philippenzo говорит, что это вызвало удивление у многих, в первую очередь у него: «Какого черта не я первый? Слава не натворил таких делов, как я».
— Тебе мало признания властей?
— Иноагентство — это ачивка, медаль. Это как звание заслуженного артиста. Если дают уголовку за терроризм — это круче, это уже народный артист. Мне в прошлом году Татьяна Лазарева вручила черную метку, подарив обложку на паспорт [с надписью] «Иноагент», и с тех пор все думают, что я иноагент.
— Ты как будто хочешь им стать.
— Нет. Меня удивило, что первым признали Славу, а не меня. Но это не значит, что я этого хочу. Таковы реалии сегодняшнего дня. Если ты как-то проявляешь себя, то получаешь статус, оказываешься в компании лучших людей. Правда, [власти] могут рано или поздно понять, что люди гордятся статусом иноагентства, и замарать его. Повключают туда побольше михаилов световых (Михаил Светов — один из главных популяризаторов правого либертарианства в России, сторонник федерализма и легализации оружия. — Ред.) и прочих непонятных мурзилок или уж конкретных зетников.
На пороге большой войны
— Такой рехаб. Маленький, тихий, неповоротливый, спокойный провинциальный город. Но после истории, которую я пережил — это то, что нужно. Чтобы восстановиться морально и физически, замедлиться, пересобрать себя заново и начать выстраивать новый фундамент для дальнейшего пути. Не думаю, что я здесь останусь навсегда. В условиях неиллюзорной угрозы того, что империя двинется сюда…
— Неиллюзорной абсолютно. В каком-то обозримом будущем — я не знаю, о скольких годах, а может быть, месяцах речь — это возможно и об этом говорит все больше людей вокруг.
— Недавно, в конце марта, военный историк Зёнке Найтцель в интервью немецкому изданию Bild предположил, что это лето может быть последним спокойным, а осенью Россия нападет на Литву.
— Не вижу в этом никакого неоправданного алармизма. Вполне возможно. И перемирие на территории Украины, наверное, будет использовано путинским режимом, его военной машиной для того, чтобы взять передышку, нарастить мощь и дальше, возможно, создать провокацию здесь, в странах Балтии. Предпосылок к тому, что они одумаются и остановятся, нет никаких. Я считаю, что мир на пороге действительно большой войны. Только непонятно еще, какие силы против каких будут воевать. Понятное дело, что это будет противостояние России с Европой. А какая роль будет у США и Китая в этом большом шухере, непонятно. Потому что может случиться так, что США в это время полезет в Канаду и Гренландию, а Китай тихой сапой начнет отжимать Тайвань.
— Перед вынужденным переездом в Литву у тебя были планы уехать из Москвы?
— Да, я думал, что спокойно вернусь из Грузии в Россию, закончу текущие проекты, сделаю визы и навострю лыжи в Европу либо в Штаты. Но вселенная поняла, что ждать от меня этого не приходится, и дала мне смачного поджопника. Я абсолютно с ней согласен. Я мог собираться еще годами. Как типичный русский, из состава которых я выписался три года назад, я очень долго запрягаю.
— Если ты выписался из состава русских, то к кому теперь себя причисляешь?
— К людям, хотя от людей в целом я тоже не в восторге. И я не признаю национальности — это искусственный социальный конструкт, навязанный обществом. Я в эти игры не играю, я играю по собственным правилам. Делить всех по цвету кожи, по разрезу глаз глупо, не в XXI же веке. Я считаю, что есть нации. Например, американская нация состоит из самых разных людей разных национальностей и у них сформирован единый гражданский менталитет. И также может быть русский менталитет, который включает себя очень много людей разных этносов. Нация — понятие мне понятное, логично обоснованное и в целом я могу представить себя представителем какой-то нации, но национальности — нет. — Но российским художником ты себя считаешь?
— Нет, я ни с чем российским себя не ассоциирую. Я русский по менталитету, потому что я говорю и мыслю на русском языке. Но не по национальности. Если бы у меня была возможность избавиться от российского гражданства, я бы это сделал.
Москвы больше нет
— Насколько ты выполнил свой план на эмиграцию?
— Я в самом начале этого пути. Только первую уличную работу создаю в Европе. Конечная цель в любом случае — Нью-Йорк. Когда я первый раз был в Нью-Йорке, еще студентом по программе Work and Travel в 2006 году, я влюбился в этот город настолько, что понял: я там буду жить. А когда переехал в Москву, влюбился в Москву. Лучше Москвы города нет. Но сейчас я понимаю, что, скорее всего, судьба приведет меня в Нью-Йорк, потому что это наравне с Лондоном одна из мировых столиц современного искусства. Мне с моими амбициями нужно туда, где основное сосредоточение галерей, музеев, арт-дилеров, коллекционеров, аукционов.Вспоминая Москву, куда приехал из родного Волгограда в 2011 году, Philippenzo сразу окунулся в протестное движение, самым важным из них стали Болотные протесты. Вместе с другими представителями творческой богемы он тогда жил на Электрозаводе, в главном арт-сквоте Москвы. — Каким ты запомнил то время?
— Москва бывает разной, мне она повернулась самыми интересными и притягательными своими сторонами. Вокруг бурлила жизнь, как у Энди Уорхола на его знаменитой «Фабрике». При этом можно было по Яузе вырулить в центр города, оказаться на шумной вечеринке, фестивале или на митинге на Болотной.— А с началом войны и перед твоим отъездом Москва изменилась?
— Производила крайне гнетущее впечатление, потому что многие уехали: кто-то с начала войны, очень многие — когда началась мобилизация. Все мои близкие друзья разъехались, никто не вернулся.
В последние четыре дня свободы между моим выходом из-под ареста и тем, как ко мне пришли с обысками, я гулял и показывал свою Москву маме, приехавшей встречать меня из спецприемника. Удручающее впечатление создавало просто нахождение на улице: люди стали хмурыми, осторожными, все эти опасливые переговоры вполголоса, как в советские времена. Сейчас люди устали жить в напряжении и события бурлят, бары открываются, вечеринки происходят. Но по разговорам я знаю, что все удручены и напряжены, боятся сказать лишнего, потому что доносы. Я с моим свободолюбивым характером не смог бы с этим ужиться, даже не высказываясь на политические темы. Моя совместимость с этим городом и со страной была утрачена. Моей Москвы, которую я любил, больше нет, к сожалению. Philippenzo продолжает разрисовывать стену. Мы говорим о том, как переработать травматичный опыт во что-то положительное. Художник рассказывает о месяце в Люберецком спецприемнике и как ему помогло психологическое айкидо. Это метод разработал психиатр Михаил Литвак, суть приема — в использовании силы противника против него самого.— Психологическое айкидо — это позитивное мышление?
— Не совсем. В спецприемнике я мог грустить, но я это воспринял как театральную иммерсионную постановку. Мне стало интересно, что происходит, и я начал трансформировать опыт в искусство. Я сделал совершенно потрясающее произведение искусства на простыне, на которой там лежал.
Я наслушался от сокамерников зэковского фольклора. Один из них, бывший зэк, мне сказал фразу «Начиферённый зэк преодолевает трехметровый забор в один прыжок». И она меня безумно веселила. Я среди ночи вскочил и понял, что надо на простыне сделать транспарант с этой надписью. Попросил друзей передать мне краски по ткани, выкрасил эту простынь. Раньше в фильмах показывали, что напильник передавали в сайке хлеба, а мне друзья в пачке «Доширака» передали иголку. И я вышивал спиной к видеонаблюдению, которое висит в углу камеры. В общем, развлекался. Это и есть техника психологического айкидо: ты не даешь противнику себя травмировать действиями или высказываниями, а обезоруживаешь его тем, что не просто отстраняешься от этих тычков, а используешь их против него и себе на пользу.
— Возвращаясь к твоей любви к Москве. С ней покончено? Москва — это твоя бывшая?
— Моя страна — это моя бывшая. Максимально токсичная бывшая, которая продолжает портить кровь даже после разрыва и разъезда. Чтобы я вернулся, должно много кардинальных вещей произойти не только в политической обстановке — люди тоже должны поменяться. А поменяются ли они?
Прощаемся. Я сажусь на велосипед. Его цвет рифмуется с цветом волос Philippenzo, за что и получает комплимент от художника. Я уезжаю, а Филипп снова лезет на стремянку. Ему осталось закончить несколько пиксельных паттернов, нанести лак и глиттер и поставить свою подпись на первой разрисованной им в Европе стене.