«Мне дает силы, когда я могу кому-то помочь». Большое интервью с ведущей «Вот Так» Сашей Шапалиной
Интервью с ведущей «Вот Так» Сашей Шапалиной продолжает серию разговоров с журналистами, которых зрители нашего канала каждый день видят на своих экранах. Саша работает на «Вот Так» с начала 2022 года, за это время она провела сотни, если не тысячи прямых эфиров. Мы поговорили с Сашей о том, как она работала в Москве вместе с Алексеем Навальным, почему еще до большой войны была вынуждена уехать из России и в чем она находит успокоение между выпусками новостей.
— Саша, мы встречаемся сразу после того, как ты провела очередной эфир. Когда ты училась в школе или в университете, думала, что будешь заниматься журналистикой?
— Нет, вообще не думала. Я думала, что моя карьера будет как-то связана с искусством, поэзией, философией. Я вообще планировала поступать в Литературный институт имени Горького. Я туда поступала, но не поступила на бюджет. Обиделась на них. Это было довольно унизительное мероприятие для меня, потому что на первом этапе нужно было отправить подборку стихотворений собственного сочинения. Я отправила, но мне поставили какой-то непроходной балл. Пришлось выбирать что-то более приземленное — и я пошла в РАНХиГС.
Я пошла туда, когда только запускалась программа, которая называлась Liberal Arts. Мне довольно сильно повезло. Эта программа предполагала, что ты сам в середине второго курса выбираешь свою основную специальность, в середине третьего — дополнительную.
В середине второго курса я выбрала специальность «менеджмент» как основную. В качестве дополнительной специальности была опция журналистики, но я выбрала политологию. Поэтому у меня преподавали многие люди, которые сейчас ходят к нам в эфир в качестве спикеров. Василий Жарков, Кирилл Мартынов, Екатерина Шульман — к ним ко всем я ходила на пары.
Только под конец бакалавриата я поняла, что больше всего мне нравится исследовать политический процесс. Поэтому, собственно, я выбрала политологию, уже в магистратуру я пошла в Шанинку на международную политику и международные отношения. Магистратуру закончила уже по политологии.
— Расскажи немного о себе: где ты родилась, где выросла.
— Я родилась и росла в Москве, никуда особо оттуда не выезжала. Обычная, как бы это раньше сказали, интеллигентская семья. То есть ничего не предвещало беды. Ничего не предвещало того, что я вдруг начну заниматься политической активностью.
— То есть до того как оказаться в эмиграции, большую часть своей жизни ты жила в Москве и особо никуда не выезжала?
— Да, по большей части я жила в Москве. У меня был небольшой период, когда я жила в Грузии в 2020 году: я просто там оказалась во время ковида и застряла на пять месяцев. Это было довольно круто, но глобально это не была эмиграция, это просто была затянувшаяся поездка. Я продолжала работать удаленно на «Навальный LIVE».
В целом у меня не было опыта жизни в каких-то других городах или странах до эмиграции. Я помню, что хотела попробовать пожить в других городах — не потому, что мне хотелось уехать из Москвы, мне просто хотелось путешествовать, но глобально мне, честно говоря, нравилась Москва.
В некотором смысле эмиграция вырвала меня из очень комфортной и в общем-то уютненькой жизни в родном городе, где тебе всё знакомо, у тебя есть работа, какая-никакая карьера. Понятно, что карьера в оппозиционной политике — это своеобразная штука, но тем не менее.
Что я точно понимаю: если бы не те обстоятельства, в которых мы оказались, я бы, наверное, не уехала.
— Чем ты в последние годы занималась в России?
— После того как я пошла учиться в магистратуру на политологию, я стала думать, что дальше. В принципе, я хотела заниматься политическими исследованиями, прямо политологией, научной деятельностью. С другой стороны, я не очень понимала, как это устроено: было мало институций, в которых ты можешь делать это независимо. А еще ты обрекаешь себя на довольно бедную жизнь, потому что никто за это не платит. То есть платят, но только за какие-то кремлевские штуки.
Я понимала, что в России сложно с политической наукой, поэтому я сначала искала работу в каких-то НКО. А потом я узнала, что Любовь Соболь стала директором «Навальный LIVE», что она перезапускает канал и набирает команду. И туда попали несколько моих знакомых из стендап-среды. Кто-то из них мне тоже предложил попробовать. Это был 2018 год.
Я прошла собеседование с Любой Соболь. Я ей тогда сказала, что не до конца и не во всём согласна с Алексеем Навальным. Меня смущали там те же вещи, которые, наверное, смущали многих в те годы: его участие в Русских маршах, его какие-то противоречивые высказывания про феминизм и феминисток.
Я говорю: «Слушай, я не могу сказать, что я на 100% всё разделяю». И она тогда мне сказала, что это нормально, что тут работают самые разные люди — все с разным бэкграундом, с разными убеждениями. Но все сходятся в двух базовых вещах: не врать и не воровать. Я говорю: «Я с этим согласна». Так я стала делать суперразную работу, хотя формально моя должность называлась исполнительный продюсер. По факту я была таким прорабом от политического видеопродакшна.
Я была человеком, который собирал всех вместе, иногда сама вела какие-то эфиры, какие-то видео снимала. Однажды нам нужно было сделать большой стол, за которым помещались бы четыре спикера. Бюджета на это не было, поэтому мы купили фанеру, выпиливали ее лобзиком, а я обрабатывала наждачкой края. В принципе, что нужно было делать, чтобы видео вышло, всё это мы и делали.
— Почему тебе пришлось уехать из России?
— Это было в январе 2021 года. Ко мне пришли менты ночью, забрали меня, продержали около двух суток в заключении. По сути, я была в полицейском участке, меня оставили на ночь, потом отвезли на суд. Меня чудом отпустили оттуда, потому что те менты, которые меня задерживали, как-то с ошибками оформили дело.
Меня выпустили, заставив подписать какую-то филькину грамоту от руки, что я обязуюсь явиться тогда, когда они скажут, в то место, которое они назовут. Я ушла. И поняла, что у меня есть сутки, может быть двое, чтобы собраться.
Тогда были митинги после того, как Алексей Навальный вернулся в Россию из Германии после отравления. 23 января был большой митинг, на котором я была и который я как-то освещала. 30 января я должна была пойти на второй митинг, но заболела: у меня была высокая температура. И вот как раз в ночь на 30 января в 4 часа утра ко мне домой пришли менты и забрали меня. В первых числах февраля я уехала из России и больше там никогда не была.
— Я знаю, что тебе пришлось много путешествовать после того, как ты эмигрировала из России. В какой-то момент ты оказалась в Киеве. Какие у тебя были ощущения там?
—Да, это было лето 2021 года. Собственно, всё лето, все 90 дней я провела в Киеве. Сначала был месяц в Одессе, а потом два месяца в Киеве. До этого я была в Турции, но поняла, что оттуда надо куда-то ехать. Там я подружилась с девочками-украинками.
Я подумала: «Блин, почему бы мне не попробовать поехать в Украину, тем более что я там не была очень давно». Я была последний раз в Украине в 2012 году, если я не ошибаюсь, тоже в Одессе. Так я и решила поехать в Украину. Там было очень здорово, я даже хотела там остаться. Я абсолютно влюбилась в Киев: очень движовый город, я его помню таким. Сейчас он, конечно, поменялся.
Мне так понравилось, как люди там любят и уважают свою культуру, как много всего крутого там развивается. Но оставаться там было очень сложно из-за бюрократических процедур. Я даже пробовала устроиться на работу в украинские компании — думала пойти в какое-нибудь рекламное агентство.
Но не вышло, поэтому я поняла, что надо искать путь в какую-то другую страну, где я смогу остаться надолго. И так появилась Польша. Я приехала сюда осенью, в сентябре 2021 года, и довольно быстро нашла работу здесь, на «Вот Так». Уже 1 декабря я пришла на стажировку, а с января 2022 года была трудоустроена. Вскоре после этого началось полномасштабное вторжение.
— Ты помнишь, как это было? Что ты тогда почувствовала?
— Я помню, что меня разбудил в пять утра или около того наш коллега Марк Подберезин. Он сказал, что началась война. Я говорю: «В каком смысле?» Он отвечает: «Просто открой телеграм, посмотри новости и приезжай так быстро, как только можешь, в офис».
Я взяла в руки телефон, пошла в душ. Там у меня началась истерика. Я начала кричать и рыдать, не могла проверить в то, что происходит. Я вижу бомбардировки Киева, в котором я была совсем недавно. Я понимаю, что там мои друзья, но я ничего не могу с этим поделать. В этот момент разрушился мой мир.
После вынужденного отъезда из России я еще находилась в странном состоянии рефлексии по поводу отношений со своей родиной. Я много думала о том, есть у меня вообще с ней какие-то отношения или нет. Когда началась война, что-то прояснилось. Была поставлена точка: по факту я поняла, что у меня больше нет никаких отношений с этой страной. Кроме того, что там живет моя семья. Но глобально со страной, с государством, я больше не хочу взаимодействовать как его гражданин.
Первые дни войны — это был, честно говоря, ад. Я практически не спала, потому что сон был прерывистый, я каждый час просыпалась и залезала в телеграм, чтобы прочитать новость, что война закончилась. Я не могла поверить, что это на самом деле происходит: мои друзья сейчас сидят под бомбами, а я — в Варшаве. Это было настолько сюрреалистично, что это было сложно каким-то образом уместить в голове.
На работе мы проводили, мне кажется, по 16 часов. То есть ты приходил, даже если у тебя не было работы. Ты просто слонялся как привидение по офису, потому что ты не мог быть дома. Я не могла остаться с этим один на один. Мне было важно присутствие других людей, мне было важно присутствие в том числе моих коллег из Украины.
— В 2021 году в одном из интервью, уже из эмиграции, ты сказала, что хоть завтра бы вернулась в Россию, если бы это было безопасно. Может быть, не завтра, но в принципе — ты бы вернулась в Россию?
— Вернуться жить? Нет. Потому что мои отношения с этой страной закончились. Я не против была бы приезжать. Там живут люди, которых я люблю. Там много мест, которые мне дороги и важны. Но жить — нет.
Я не уверена, что я бы хотела жить с людьми, которые всё это время поддерживали происходящее сейчас. Не важно, по какой причине. Просто не хочу. Не хочу никому ничего объяснять. Не хочу никого ни о чем спрашивать. А если бы я вернулась, у меня, кажется, была бы необходимость спрашивать всех людей вокруг: «А что вы делали? А что вы думали про всё это?» Я не хочу эти вопросы задавать.
— Я хотел спросить про еще одну трагическую дату. Я подозреваю, что ты была лично знакома с Алексеем Навальным. Когда стало известно о смерти Алексея, что это было для тебя лично?
— Это было жутко. Я до последнего надеялась, что это какая-то шутка, что кто-то что-то не так понял, что это какая-то информационная спецоперация Кремля. Я не могла поверить. Я помню, как Алексея отравили в августе 2020 года. Без шуток, я тогда по несколько раз в день молилась.
Я просто не могла поверить, что этот человек может умереть. Когда он выжил, это было для меня настоящим чудом. Это был луч света, который продирается через тьму, это казалось каким-то сигналом свыше. Алексей был как мальчик, который выжил. И мне было сложно поверить, что он умер в колонии в Харпе. Это была какая-то безумная мысль, с которой я еще очень долгое время свыкалась. Не знаю, свыклась ли до сих пор.
Например, мне муж подарил мемуары Навального, книгу «Патриот». И я до сих пор не могу ее распечатать, она у меня стоит в пластиковой упаковке. Я сдерживала слезы, когда муж мне ее дарил. Я боюсь это читать. У меня нет ни одной фотографии с Навальными, потому что мне казалось, что этот человек будет всегда, поэтому мне не нужно никакое документальное подтверждение того, что мы работали вместе и ходили в один офис.
Я, кстати, не думаю, что он бы изменил свое решение [о возвращении в Россию], если бы знал, чем это закончится. Но я предполагаю, что расчет все-таки был другим, вряд ли он планировал умирать в колонии.
— Не хочу заканчивать наш разговор на такой трагической ноте, поэтому задам еще один вопрос. Политическая повестка, с которой мы работаем, редко вызывает какие-то позитивные эмоции. Что ты делаешь, чтобы отвлечься и немного выдохнуть?
— Мне дает силы спокойный быт. И я сейчас странную штуку скажу: мне дает силы, когда я могу кому-то помочь, когда могу изменить пусть даже маленькую ситуацию. Если даже просто поддержу кого-то из друзей или коллег.
Недавно была ситуация: я шла по Варшаве, а навстречу — девушка, по ощущению, очень сильно пьяная. У нее заплетаются ноги, а какие-то два подростка плюют в нее. Ужасная сцена. Я просто подошла и спросила, нужна ли ей какая-то помощь. Она начала плакать, рассказала, что потеряла работу, а потом сказала, что очень хочет покурить. Я просто дала ей сигарету. Она меня благодарила так, как будто я ей жизнь спасла.
Мы можем довольно мало, но что-то всё же мы можем. Есть такие вещи, которые в нашей власти. Мы можем сделать что-то небольшое, но оно поможет другому человеку ощутить, что он не один, не наедине со своими болями и печалями. Мне это дает желание жить и как-то существовать. В таком социальном быте я тоже черпаю силы, несмотря на то, что много зла происходит. Но бывает и что-то доброе.