От сепаратистов к оккупантам: как изменилась риторика Украины за 11 лет войны с Россией
В 2014 году украинские власти избегали прямых обвинений в адрес России, надеясь остановить войну на Донбассе убеждением, что не существует никакой киевской хунты, что страной не правят нацисты и что ни русскоязычным в Украине, ни самим россиянам украинцы не угрожают. Тогда даже в официальных заявлениях о «ЛДНР» не звучало слово «Россия». Но за 11 лет риторика Украины изменилась — теперь враг назван по имени. Почему Киев так долго не хотел признать очевидное — в колонке для «Вот Так» объясняет журналист и военнослужащий ВСУ Юрий Мацарский.
С самого начала беспорядков на востоке Украины, которые довольно быстро переросли в настоящую войну, было очевидно, что за всеми призывами «к федерализации» страны, за попытками захвата офисов чиновников и силовиков, за организацией псевдореферендумов о провозглощении «народных республик» стояла именно Москва. Не зря же российский боевик Игорь Гиркин открыто хвастался, что это он и его подчиненные-«отпускники» начали войну на Донбассе, а среди зачинщиков беспорядков и так называемых лидеров фейковых республик всегда хватало граждан РФ.
И тем не менее украинские власти долгое время не спешили с официальными обвинениями в адрес Москвы. На опубликованном 16 мая 2014 года официальном видео Генпрокуратуры Украины, посвященном признанию тогда только что провозглашенных псевдореспублик «ЛНР» и «ДНР» террористическими организациями, спикер — между прочим, целый тогдашний заместитель генпрокурора Николай Голомша — умудрился ни разу не упомянуть Россию.
В ходе прозвучавшего в эфире почти ровно 11 лет назад десятиминутного монолога он просил украинцев не поддаваться на провокации, напоминал тем, кто присоединился к незаконным вооруженным формированиям, об уголовной ответственности за такого рода деяния, грозил поддерживающим «ЛДНР» местным и киевским политикам тяжелыми последствиями, даже про День матери вспомнил, но слово «Россия» или «россияне» не произнес ни разу. Словно все эти «ЛДНР» с их миллионными бюджетами, военной техникой и уже упомянутыми россиянами на руководящих должностях взялись из ниоткуда, безо всякого внешнего участия.
Голомша тут не уникален. Он тогда действовал в соответствии с неписаными правилами официального описания войны, которых долгое время придерживались и украинские власти, и общество. Растерянные и, честно говоря, напуганные внезапным и ничем не спровоцированным нападением России сначала на Крым, а потом и на Донбасс украинцы тогда еще считали, что войну можно остановить. Для этого достаточно лишь убедить россиян в том, что их пропаганда врет, что никакие нацисты не пришли в Киеве к власти, что русскоязычным гражданам, вопреки воплям российского ТВ, ничего не угрожает.
Даже на бытовом уровне этот подход был заметен: в армии тех, кто начал службу еще в 2014−2015 годах, и сейчас легко определяют по тому, что противника они иногда называют «сепарами». Не оккупантами, а сепаратистами, то есть не иностранными интервентами, а своими бандитами. Люди привыкли к этому определению, потому что годами именно «сепары», а не россияне упоминались как основные противники на первых этапах войны.
Сознательное замалчивание главной роли России в кровавых событиях 2014 года и последующих лет имело четкое логическое обоснование. Украинцы просто давали возможность внезапно прозревшим и одумавшимся россиянам закончить войну, свалив вину за ее развязывание на местных сепаратистов. Кто-то назовет этот подход наивным, кто-то великодушным, но он в любом случае оказался ложным. Однако осознание его ложности пришло довольно поздно. А пока это осознание приходило, украинцы не оставляли попыток повлиять на общественное мнение в России и оставляли Москве лазейку для прекращения войны, всеми способами демонстрируя, что реальная Украина радикально отличается от той, какой ее изображают пропагандисты.
Так, журналисты российских негосударственных медиа получали аккредитации для работы в зоне антитеррористической операции на Донбассе как минимум до 2017 года, а в Соледаре Донецкой области до конца того же года украинские и российские военные вместе работали в Совместном центре контроля и координации вопросов прекращения огня и стабилизации линии разграничения сторон (СЦКК). Любопытно, что сейчас за этой аббревиатурой скрывается созданный россиянами на оккупированных украинских территориях некий «Совместный центр контроля и координации вопросов, связанных с военными преступлениями Украины».
Вера в прозрение российского общества, в его способность остановить войну и оккупацию постепенно угасали в Украине по мере того, как боевые действия на Донбассе затягивались. Но эта вера долгое время не пропадала окончательно, она продолжала теплиться и даже время от времени возвращала себе былую силу. В 2019 году Владимир Зеленский выиграл президентские выборы во многом (а, возможно, и в основном) благодаря обещаниям закончить войну, «сойдясь где-то посередине» с Путиным. При этом тогда еще кандидат Зеленский воздерживался от резких обвинений в адрес россиян и явно был склонен к компромиссам или хотя бы к их поиску.
Иллюзорная идея о возможности договориться с Россией умирала долго, попытки достучаться до ничего толком не решающего и во многом химерного российского гражданского общества продолжались и после начала полномасштабного вторжения в 2022 году. Достаточно вспомнить интервью Владимира Зеленского российским либеральным журналистам, которое он дал всего через месяц после начала большой войны.
Всё это объяснимо: столкнувшись с войной столь высокой интенсивности и давно уже невиданной в Европе жестокости, украинское руководство готово было идти на что угодно, лишь бы остановить кровопролитие.
И только тогда, когда эти попытки ни к чему не привели, украинцы смогли признаться самим себе в том, что подспудно понимали уже довольно давно, но во что до последнего многие очень не хотели верить. С нынешней Россией Украине невозможно договориться — нет таких компромиссов и уступок, которые удовлетворят Путина и заставят его завершить боевые действия; Москва нацелена на уничтожение украинской государственности и всех тех, для кого эта государственность — безусловная ценность. Альтернатива сопротивлению вторжению — оккупация, репрессии и статус людей второго сорта, живущих под властью привезенных из России чиновников или назначенных Москвой местных держиморд-гауляйтеров.
В потоке пропагандитского бреда про «денацификацию» и «киевскую хунту» с самого начала можно было разобрать главное: звериную ненависть Путина к независимой Украине. Ненависть, которая с годами переросла в настоящую одержимость. Украинской власти и обществу потребовались годы для того, чтобы прийти к консенсусу о невозможности компромисса с Москвой, о безальтернативности — по крайней мере, в нынешних условиях — силового пути взаимодействия с северным соседом. Уже давно никто не делает вид, что «ЛДНР» появились сами по себе, или что против Украины воевали не оккупанты и их пособники, а какие-то сепаратисты.
Только 11 лет назад заместитель генерального прокурора мог позволить себе ни разу не упомянуть россиян в обращении, посвященном признанию фейковых республик террористическими организациями. В те годы еще можно было делать вид, что «ЛДНР» — это не дырявая ширма, за которой без труда проглядываются российские деньги, боевики и интересы, а местные сепаратисты. К счастью, эти времена давно прошли и никто больше не стесняется называть вещи своими именами. Враг от этого не становится менее страшным и кровавым, но уж точно становится более понятным. А это уже важное преимущество. Ведь пока оккупанты воюют с «нацистами», «натовскими наемниками» и прочими мифическими существами, пока тратят время и ресурсы на фабрикацию «преступлений киевского режима», Украина бьется с совершенно определенным врагом — с Россией.