«Не считаю, что стоит к российскому зрителю обращаться и что-то ему рассказывать». Виталий Манский — о своем новом фильме «Подлетное время», который показали на Берлинале
На Международном кинофестивале в Берлине 17 февраля состоялась премьера нового фильма документалиста Виталия Манского «Подлетное время». Эта трехчасовая картина рассказывает о жизни Львова и его жителях с лета 2022-го по весну 2024 года. Мы встретились с режиссером и поговорили о работе над фильмом, о родном для него Львове и о войне.
Виталий Манский родился во Львове в 1963 году. Учился во ВГИКе в Москве, дебютировал в кинематографе в 1989 году, с тех пор снял более 30 фильмов, среди которых «Свидетели Путина», «В лучах солнца», «Девственность», «Горбачев.Рай». Манский долгое время работал в России, в том числе на российском государственном телевидении. В 2007 году он стал организатором крупнейшего международного фестиваля документального кино «Артдокфест».
После аннексии Крыма в 2014 году Манский в знак протеста покинул Россию и переехал в Латвию, где получил гражданство. В последние годы он неоднократно подвергался нападкам и давлению со стороны российских властей. В 2023 году его объявили в розыск в России, а также внесли в список «иностранных агентов».
Название его нового фильма «Подлетное время» отсылает к тому, сколько времени требуется российской ракете, чтобы достичь Львова. Так, запущенная из Липецкой области ракета «Кинжал» может прилететь за 5 минут 40 секунд. Даже несмотря на то что город находится на западе Украины, далеко от фронта, его периодически бомбят, а жители постоянно чувствуют опасность.
Помимо самого города среди главных героев фильма — члены духового оркестра Военной академии имени гетмана Петра Сагайдачного (после завершения работы над фильмом все музыканты были отправлены на передовую, где они, вероятно, останутся до конца войны) и гробовщики. По понятным причинам все эти люди очень заняты: оркестр играет на похоронах, а гробовщики хоронят мертвых на быстрорастущем военном кладбище.
Мы встретились с режиссером на кинофестивале и обсудили с ним его новую работу, которая собрала полные залы на всех показах в Берлине.
— Как вам было лично возвращаться в место, где вы родились, во время войны?
— Прежде всего, этот фильм и возник в результате моих эмоций, которые я испытывал на своих родных улицах своего родного и знакомого до каждой песчинки города. Я постоянно приезжал во Львов на протяжении своей жизни, но, когда началась полномасштабная война, мое ощущение кардинально изменилось.
В результате этих изменений я испытал не то чтобы потрясение, а эмоциональное возбуждение. Я понял, что не имею права держать эту эмоцию в себе, что я должен ею поделиться. Я хотел быть предельно честным, и для этого мне пришлось отключить профессионализм, рациональность, потому что они подавляли и как бы принижали градус отражения этой сильной эмоции.
Например, как опытный режиссер, я понимаю, что документальное кино не должно быть длинным. То есть если ты хочешь, чтобы фильм встроился в индустрию, он должен идти полтора часа максимум. Но здесь я понял, что, если я хочу быть честным и предъявить истинную картину мира, я должен отпустить профессионализм и позволить фильму длится то количество времени, сколько он требует для сохранения той самой реальности. Мы пошли на радикальную форму — три часа.
— Вы думаете, что это будет проблемой для зрителя?
— Я буду честным. Я хочу создать проблему для зрителя. То есть я не хочу, чтобы я, обладая этим материалом, сделал комфортную картину. Да, с такой длительностью мы ограничиваем количество зрителей. Но я питаю себя надеждой, что сама структура фильма такова, что, если человек не в состоянии выдержать такой эмоциональной инъекции, может быть, ему будет достаточно окунуться в этот фильм на две, 30 или 40 минут в любой его точке.
— Украинскому зрителю, вероятно, этот фильм ничего нового не скажет. Как вы думаете, кто ваш потенциальный зритель? Для кого вы снимали?
— Я в принципе делаю кино, опираясь на себя в качестве зрителя. Это не значит, что я делаю его для себя. Я соразмеряю свои рассказы со своим гипотетическим восприятием. Если представить себе моего зрителя, то это человек, живущий в Европе, открытый и заинтересованный теми событиями, которые происходят вокруг него. Наверное, так.
—Как вы думаете, российскому зрителю можно каким-то образом показать этот фильм?
— Вы знаете, я абсолютно не против, если российский зритель посмотрит этот фильм. Но я абсолютно точно не делал этот фильм с расчетом на него. И откровенно говоря, меня не очень волнует, что происходит у российского зрителя, что он смотрит, что он думает, чего хочет, какие фильмы для него снимают.
Потому что я вижу, что та война и то глобальное преступление, которое произошло в результате развязывания этой войны, его не то чтобы устраивает, но он никак не проявляет своего несогласия с этим.
Мне кажется, что российский зритель, который является российским обществом, не желает признать свою ответственность. Я подчеркиваю, слово «ответственность» не является словом «вина».
Поэтому я не считаю, что стоит к нему (российскому зрителю) обращаться и что-то ему рассказывать, когда уже три года идет война, о которой любой человек, способный почистить зубы или слить унитаз после себя, все уже должен понять. Если он до сих пор это не сделал, мне кажется, нет предмета коммуникации.
— Одним из главных героев фильма стали музыканты военного оркестра. Как вам пришла идея сделать их основными персонажами?
— Я через Львов ездил постоянно, когда приезжал в Украину после начала вторжения, и, естественно, когда ты оказываешься во Львове, невозможно пройти мимо похорон. Они вплетены в городскую жизнь, они происходят в центре города. Будучи львовянином, когда я останавливался возле похорон и всматривался в лица людей, приходящих прощаться с погибшими, я надеялся увидеть там людей из моей прошлой жизни. Поэтому я их всегда всех внимательно рассматривал.
На каждых похоронах люди менялись, а музыканты всегда были одни и те же. И где-то на третьих, четвертых похоронах я неожиданно для себя почувствовал, что музыканты и есть мои знакомые, потому что я их уже видел, я их уже узнаю. С этим ощущением я уехал в Ригу, где мы работали над фильмом «Восточный фронт». И там мне пришла идея, что, может быть, как раз через их лица, через их взгляд, их истории я могу более объемно увидеть город. И тогда я связался уже с нашими украинскими партнерами, с ВСУ, чтобы получить разрешения.
И я стал снимать, но не то чтобы стал снимать фильм про них — я стал снимать фильм с ними. Это более точное определение.
— А сложно ли было с ними коммуницировать? Сталкивались ли вы со скепсисом по отношению к вам из-за того, что вы жили долго в России?
— У меня, конечно, есть этот грех, очевидный для украинцев грех жизни и работы в России. Но оказалось, что мое ощущение этого греха больше, чем ощущение людей, которые об этом знают. Например, я помню однажды на похоронах была такая ситуация: я стою на кладбище с камерой, человек хоронит своего сына, и он меня сверлит глазами. Очень эмоционально, очень напряженный такой момент. Когда закончилась церемония, он пошел на меня. И когда он подошел, он сказал мне по-украински: «Спасибо, что вы с нашей стороны».
Практически это и был общий код моего отношения с людьми, которые знают про мою прежнюю жизнь.
И некоторые мне прямо говорили: «Ты знаешь, ты вообще единственный русский, с которым мы можем общаться, сидеть, выпивать». Они меня русским все равно называют, я тут ничего не могу сделать.
А музыканты, они тоже все пошли в «Википедию» и прочитали про меня. И мне-то интересно про них узнать, а они, наоборот, делали встречные интервью, в основном про Путина: «Как там Путин это? А как там Путин то?» Поэтому я скажу, что я ни разу с агрессией не столкнулся.
Еще мне кажется, что это справедливо, потому что по отношению к родине у меня никаких грехов нет. Я всегда был львовянином, я всегда возвращался во Львов и делал там фильмы, я всегда продвигал Украину и украинское кино и до войны.
— В последнем значимом диалоге, который мы видим в фильме, есть полное ощущение безнадеги: два ветерана сидят в парке и говорят, что Украина никогда не была свободна. Это монтажный ход или действительно такие настроения сейчас в Украине? Почему вы выбрали такой финал?
— В документальном кино всегда можно спрятаться за фактологией. И здесь я приведу как один из доводов то, что этот разговор парней без рук, без ног в парке был снят в последний день съемок. Но это не значит, что он стоит в финале, потому что он был снят последним. Этот разговор людей, которые заплатили как минимум здоровьем, а в общем и жизнью за свободу и независимость своей страны.
И это не разговор людей с камерой, а разговор друг с другом. Они в общем до конца даже не понимают, что и как снимается, и что будет включено в фильм, и что его потом покажут на Берлинале и еще десятках кинофестивалей. В их картине мира этого нет.
Они просто разговаривают между собой на те темы, которые их волнуют. Если их это волнует, если они так видят, они имеют право на это видение. Мы как документалисты не имеем права им не предоставить свою платформу для трансляции этих ощущений. Повторюсь, они заслужили право на свое мнение больше, чем кто-либо иной.
— А вы сами как воспринимаете их разговор про независимость?
— Я считаю, что они говорят очень жесткие вещи. Я считаю, что Украина все-таки еще не была независимой, но она сейчас ведет войну за эту независимость. А если ты ведешь войну за независимость, значит, ты уже потенциально независим. Иными словами, я бы в личной дискуссии с этим солдатом не согласился, я бы его пытался переубедить.
Но переубеждая, я все равно бы не глобально откатывал исторически назад, а я бы сказал, что независимость началась в тот момент, когда страна оказалась способной себя защищать с оружием в руках. И это 2014 год, ну и глобально 2022 год.
— Ваш следующий фильм об Одессе во время войны. Почему?
— Потому что я просто приехал в Одессу к маме на пару дней в октябре и за эти пару дней я понял, что там есть потенциально очень большое драматическое кино, которое нужно снять. У мамы было восьмидесятилетие недавно, и я приехал туда и провел полторы недели очень интенсивных съемок. Я думаю, что я еще туда поеду. Сейчас я понимаю, что это будет сильное эмоционально, очень жесткое кино, которое, может быть, будет подвергнуто критике с разных сторон.
— Как сильно отличается жизнь во Львове и в Одессе во время войны?
— Очень сильно. Я даже не думал, что в Украине сегодня может быть такое большое отличие.
— Вы как-то сказали, что после смерти Навального умерла надежда в российском обществе. Недавно была годовщина его гибели. Как вы думаете, надежда не появится?
— Я считаю, что Навальный был просто каким-то божественным подарком для России и она его просрала. Я не вижу в какой-то даже отдаленной перспективе ничего рядом стоящего, что можно как-то сопоставить с ним. Ну только если физическая смерть диктатора и какие-то последующие непредсказуемые события. Очень грустно, что единственное, на что можно надеяться, это то, что враг сам сдастся, сложит оружие.
— Как львовяне сейчас относятся к россиянам?
— Интересно, что сначала у людей из Львова было какое-то возмущение, даже агрессия, презрение. Была гамма чувств в полном диапазоне. А сейчас то, что я во всяком случае наблюдаю, это абсолютное безразличие. Людям стало плевать на то, что там [в России] происходит.