«Если нужно — будем воевать 80 лет». Репортаж «Вот Так» с передовой под Запорожьем  

За три года полномасштабной войны множество мужчин из России взяли в руки оружие и воюют против армии своей страны. Среди них много совсем молодых людей оппозиционных взглядов, которые поняли для себя, что мирным путем Россию изменить к лучшему не удастся. Поэтому они сделали свой выбор — сражаться на стороне Украины. Для того чтобы встретиться с некоторыми из них, корреспондент «Вот Так» Александр Скрыльников надел бронежилет и каску. Он провел день на боевых позициях в Запорожской области: прочувствовал на себе, каково сидеть в блиндаже, поговорил с легионерами и оценил специфический военный юмор.

День Икс

Я нахожусь в Запорожье, где полночи украинская ПВО сбивала «Шахеды», прозванные здесь «мопедами» — за характерный издаваемый в полете звук, похожий на двигатель старого мотороллера. Эти громкие хлопки и взрывы, от которых дрожали окна, совершенно не дали мне выспаться. Но честно говоря, не только в «мопедах» было дело. Я уже знал накануне утром, что нам предстоит поездка в блиндажи бойцов Легиона «Свобода России», входящего в состав Интернационального легиона Главного управления разведки Украины. Они расположены всего в пяти километрах от нулевой линии фронта — там, куда спокойно может прилететь артиллерийский снаряд или FPV-дрон.

Мысли о возможности умереть не давали покоя всю ночь. Засыпал с тревогой, проснулся с еще большей тревогой. На всякий случай утром написал близким людям, с которыми давно не общался по самым разным причинам, что скучаю и люблю их. Мало ли, вдруг это мой последний шанс.

Наступает день. На улице по-зимнему морозно, но на удивление солнечно. Со мной еще двое журналистов и двое сопровождающих — офицеров из командования Легиона. Мы сейчас на окраине Запорожья, в частном секторе, в небольшом недостроенном доме, который владелец временно сдал в аренду под нужды военных. Дом явно строили для чего-то мирного и уютного, но война внесла свои коррективы — теперь это ротационная точка Легиона. На входе сразу бросается в глаза куча военных ботинок, около двадцати пяти пар. В углу первого этажа — оружейная комната, отмеченная крестом и закрытая на массивный металлический замок.

В центре — импровизированный обеденный стол из фанеры, на котором разложены печенье и зефир в открытых пачках, тут же чай и стаканы. На старых продавленных диванах сидят молчаливые бойцы, без особого интереса наблюдая за нами, журналистами. Окна почти все заклеены фольгой, чтобы никто снаружи не видел, что происходит внутри.

На втором этаже туалет — это отдельная небольшая комната, отгороженная от общего пространства белой занавеской, абсолютно бесполезной в плане звукоизоляции. Каждый раз, когда кто-то заходит туда, становится немного неловко, потому что все слышат происходящее в мельчайших подробностях. Впрочем, военных это не беспокоит.

Посреди одной из комнат на двух старых советских коврах стоит грязная ванна, которую не успели установить. Рядом с ней — белая пластиковая тарелка спутниковой системы Starlink Илона Маска. Ее сигнал разрешается использовать военным, а вот мобильный интернет здесь запрещен — сразу выдал бы нашу точку. Телефон я отключил заранее, еще по пути сюда, и теперь чувствую себя отрезанным от внешнего мира, а это только усиливает тревогу.

Неподалеку — восемь зеленых спальных мешков. В одном из них, полностью укрывшись с головой, кто-то похрапывает. Кому-то из солдат повезло чуть больше: они успели занять отдельные уголки. Один особенно бросается в глаза: спальное место обставлено картонными коробками, на которых стоит обезболивающее «Дексетопрофен», недопитый чай в пакетике и облезлый черный металлический рожок с патронами. В сумке рядом упакована футболка с российского оппозиционного форума, прошедшего во Львове в мае 2024 года. Там обсуждали взаимодействие российской оппозиции и россиян, воюющих в составе ВСУ.

— Клянемся, это мы не подкладывали, это реально его вещь, — смеется один из наших сопровождающих.

На этой точке сейчас человек пятнадцать. Бойцы возвратились с боевого задания и теперь уже несколько недель ждут следующего. Большинство — россияне, воюющие против своих соотечественников. Кто-то присоединился добровольно, кто-то, как девятнадцатилетний Андрей из Магадана, попал в плен, а оттуда ему предложили вступить в Легион и он согласился. Андрей подписал контракт с российской армией во время месячного запоя — девушка взяла его «на слабо». В результате он ушел на фронт и на первом же боевом задании был взят в плен.

Ожидание тянется бесконечно долго. Сопровождающим офицерам наконец сообщают, что небо на нашем пути чистое от дронов, можно выдвигаться, но действовать надо быстро — в любой момент ситуация изменится. Пора надевать бронежилеты и каски. Нас, журналистов, трое, но синий бронежилет с надписью «PRESS» только один, и его забирает девушка-коллега. Мне достается обычный, зеленого цвета. Конечно, это противоречит журналистской этике, но сейчас мне совершенно плевать. Какая разница, какого цвета бронежилет, если он защитит тебя от осколка или пули?

— Не парься, иногда жилеты прессы для пидо**в (российских военных. — Ред.) даже большая мишень, чем наши, — спокойно замечает молодой черноволосый военный, помогая надеть жилет моей коллеге.

Броня тяжелая, может килограммов 10, я надеваю бронежилет впервые в жизни, и руки предательски трясутся. Мне помогает пожилой седой солдат в сером вязаном свитере. Он спокойно объясняет, как застегивать липучки, чтобы надежно закрепить жилет на теле.

С каской вожусь минут пятнадцать. Руки не слушаются, ремешки не хотят затягиваться, каска все время сидит криво, но наконец удается ее закрепить плотно.

— Двигаем-двигаем! — раздается команда сопровождающих.

Мы в полном молчании выходим из дома и садимся в синий микроавтобус. Нас семеро: водитель, журналисты, сопровождающие и оператор Легиона. Машина трогается, и мы выезжаем на ухабистую дорогу. Впереди — несколько километров вдоль полей и укреплений. Я сижу, вжавшись в сиденье и сжимая пальцами край бронежилета. Осознаю, что мы уже совсем близко к той черте, за которой начинается реальная война.

Детские рисунки и винтовка

Мы подъезжаем к блиндажу, машина останавливается метрах в тридцати от него, и страх с тревогой сменяются адреналином. Идти надо быстро — опасность дронов никто не отменял. Начинаю машинально смотреть в небо во все стороны, думаю, если заметить дрон заранее, шансов спастись чуть больше, хотя это иллюзия: они летают быстрее, чем бегает человек.

Вход в блиндаж укрыт маскировочной сетью, вместо двери висит занавеска цвета хаки. Мы быстро заходим внутрь и оказываемся в полной темноте и холоде, стоя на импровизированных ступенях. Начинаем спускаться вниз, примерно на три метра в глубину, словно в подвал, пахнет сыростью. Пройдя несколько шагов, открываем деревянную дверь и оказываемся в подземной комнате площадью примерно 15–20 квадратных метров, которую заливает тусклый желтый свет ламп.

Здесь сразу становится жарко. Блиндаж отапливается небольшой печкой-буржуйкой, в которую постоянно подбрасывают дрова. Стены и потолок утеплены блестящим теплосберегающим материалом, похожим на серебристую строительную фольгу, отчего помещение выглядит немного футуристично.

— Можешь снять броник с каской, все равно если что-то прилетит в блиндаж, то не особо тебе это поможет, а так не запаришься, — говорит один из военных.

Я с опаской, но все же снимаю снаряжение и сажусь за стол. На стенах висят детские рисунки, на которых военные водружают украинский флаг на опушке леса, а также аппликации с украинским флагом и сердечком, — их бойцам Легиона прислали дети из различных школ и творческих кружков. Рядом с творчеством юных на стенах висят и предметы из другого мира: рюкзаки цвета хаки, из бокового кармана одного из них торчит граната, броня и винтовка М-14.

Половину пространства занимают восемь двухъярусных кроватей, заваленных вещами солдат: форма, личные пакеты с одеждой и прочими мелочами. Часть бойцов сегодня должна отправиться на другие позиции после нескольких недель жизни в этом блиндаже. Атмосфера здесь одновременно домашняя и напряженная — кто-то собирается в дорогу, кто-то, наоборот, устраивается поудобнее за столом и предлагает нам на выбор чай с печеньем и бутерброды с колбасой и копченым мясом.

— Где ты еще такое поешь? Самое вкусное мясо у нас — говорит добродушный полноватый боец с бородой, отрезая мне кусок батона и жирный кусок мяса. — Угощайся, у нас еще завались такого добра.

Мы находимся лишь в одном из четырех блиндажей. Один из главных проектировщиков этой подземной сети с окопами — российский строитель Василий, оказавшийся здесь после того, как на родине затопил квартиру соседки и получил иск на огромную сумму — 2,5 млн рублей. Решив, что лучшим способом заработать эти деньги будет подписание контракта с российской армией, Василий отправился на войну, попал в плен и теперь служит в Легионе «Свобода России».

Лучше компромиссов — границы 1991 года и большой ров

Сейчас в этом блиндаже вместе с нами около десяти человек. Все наши собеседники — люди разного возраста. На кровати в телефон уткнулся огромный лысый мужчина с позывным «Коловрат» и шевроном с черным солнцем на плече. Он не разговаривает с журналистами, молча смотрит рилсы, подключившись к «Старлинку» и периодически хихикает. Неподалеку от него на ящике из-под боеприпасов сидит украинец и потомственный военный с черно-седой бородой и позывным «Пума».

У него сложная биография, мама и папа служили всю жизнь в советской, а потом и в украинской армии. Но так получилось, что гражданство у него российское, получил его, когда ненадолго приезжал в Россию. Однако почти всю жизнь он живет в Украине и даже отслужил с российским паспортом срочную службу. Когда началась полномасштабное вторжение, он пытался попасть в украинские подразделения, но ему отказывали. В один из дней к нему пришли из военкомата и позвали воевать в Легион. Он тут же согласился. Мы разговорились о том, как он видит для себя конец этой войны.

Со мной соглашается поговорить и молодой накаченный парень. На одежде у него прицеплены шевроны с аниме-девочкой. Во время разговора он не называет своего имени и надевает маску, по его словам, из соображений безопасности для родных, которые остались в России. Он называет лишь позывной — «Бланш».

Ему 21 год. Лет с 15, рассказывает Бланш, он активно был вовлечен в политическую жизнь России и долго искал себя. С юности он испытывает ненависть к российской власти, которую считает коррумпированной и преступной. Примыкал к праворадикальным группам, участвовавшим в нападениях на мигрантов, но затем резко изменил взгляды, прочитав Маркса, Энгельса и Ленина. Он стал приверженцем леворадикальной идеологии и вступил в соответствующую партию. Какую именно — не называет.

Однако разочаровался в ней, увидев, что активность однопартийцев ограничивается раздачей газет работягам. С началом войны Бланш окончательно убедился, что внутри России мирным путем уже ничего изменить нельзя.

Но все же в первый год после начала полномасштабной войны он расклеивал антивоенные агитационные листовки в Москве. На вопрос, почему он выбрал такой путь, отвечает, что в столице «нормально не попартизанишь». Однако он понимал, что это не его предел:

— Я понимал, что не выдержу такой жизни… Надо будет уже воевать против путинских уродов.

Изначально он рассматривал вариант притворится российским солдатом и перейти на украинскую сторону. Однако такой путь был слишком рискованным. Попытался добраться через Европу, но не получилось. В итоге выбрал более очевидный, но экстремальный способ — пешком перешел границу через реку зимой:

— Взял билеты до приграничного города. На такси доехал до села, а там уже пешком по реке. Зимой. Болота, река — смысла минировать нет, все было безопасно.

В Легионе Бланш воюет уже больше двух лет. С самого начала его определили в штурмовой отряд, где он занимался диверсиями и разведкой. Сейчас Бланш — командир этого отряда. За два года на фронте самым страшным для него были ранение и боязнь ампутации.

У Бланша остались родственники в России: мама, которая «вне политики», и отец, поддерживающий войну. Он сознательно оборвал все связи: «Зачем подвергать их риску?» Свою жизнь в России он видит только через 20–30 лет, когда страна либо развалится и «люди выбьют из головы эту дурь, начнут чем-то кроме себя интересоваться», либо когда «федерализуется по примеру США».

О будущем говорит спокойно и уверенно: если будет «договорнячок», то собирается заниматься инструкторской или разведывательной деятельностью, чтобы «быть готовым к новой войне, потому что Россия не отступит».

Пока мы разговариваем, где-то над землей раздаются раскаты взрывов. Это прилетели российские «Грады». Залпы настолько мощные, что земля над нашей головой немного подрагивает и легкие пылинки осыпаются с потолка, кружа в лучах желтого света лампочки.

С нами в блиндаже сидит еще один молодой штурмовик: 23 года, бритый налысо парень с позывным «Висп». Он родился в Кемеровской области, но с двух лет жил в русскоязычном городе на севере Казахстана.

Когда появилась возможность, он переехал в Россию, поступил в университет в Барнауле, но быстро разочаровался. Несмотря на российский паспорт, его ставили в очередь на общежитие после иностранных студентов. Он рассказывает, что не ожидал такого отношения к русским на родине и считает это несправедливым. Через год после окончания учебы он вернулся в Казахстан.

24 февраля 2022 года стало для него переломным моментом. Он изначально считал Путина «сумасшедшим», но потом понял, что у него «просто другая модель мира, где государство превыше человека». Висп осознал, что война не закончится только на Украине: следом будут Беларусь, Казахстан и другие страны.

Неожиданно Висп вспоминает неонациста Тесака (Максима Марцинкевича, убитого в российской тюрьме). Как он считает, Тесак был прав, что мирными протестами в России ничего не добиться, потому что власть понимает только язык силы.

— Я не нацист, но я тогда прямо удивился, насколько он был прав, когда говорил такое, в том плане, что все эти люди, которые выступают за мирные протесты, за мирное решение вопросов, они не добьются ничего.

Когда началась война, для Виспа, по его словам, это стало еще одним подтверждением, что против режима невозможно бороться без оружия. Он считает, что любая попытка договориться с Путиным обречена и единственный способ остановить войну — это физически победить российскую армию.

По этой причине Висп решил пойти воевать. Через третью страну его переправили в Украину, сначала зачислили в Сибирский батальон, где в основном служат представители национальных меньшинств России, а позже он вступил в Легион. Сейчас Висп участвует в штурмах и пехотных операциях: держит позиции, живет в блиндажах. Одной из самых страшных вещей он называет применение газов российскими войсками.

— Когда у тебя заканчивается фильтр в противогазе, ты начинаешь задыхаться. Это вызывает дикую панику. Никому не пожелаю.

Один из самых опасных эпизодов произошел с ним на войне, когда их группа попала на минное поле:

— Первая эвакуационная машина подорвалась на шести минах, вторая — еще на шести. В итоге пришлось тащить раненого на себе пешком. В моменте — адреналин, а потом осознаешь, как повезло — и как накроет!

Для него война — это не только борьба против Путина, но и против всей автократической системы, где человек лишь ресурс. Он убежден, что без сопротивления Россия никогда не изменится.

— Если нужно воевать 80 лет — будем воевать 80 лет. За западные ценности и против восточных.

Компромиссы он считает бессмысленными, так как Россия всегда использует их, чтобы перегруппироваться и потом продолжить агрессию. После войны Висп не планирует оставаться в Украине.

Война под песни Linkin Park

Мы сидим в блиндаже уже больше четырех часов. Хочется в туалет. Я спрашиваю у солдат, где это можно сделать. Они отвечают, что вообще-то на улице, но очень не советуют этого делать.

— Недавно был случай: человек вышел, слишком долго там задержался, и ему прямо в копчик прилетел дрон. Все — двухсотый. Вот и сходил в туалет. Ты лучше потерпи, — смеется один из них.

Внутри от этой истории все сжимается. Воображение рисует картину гибели от удара дроном в зад и меня передергивает. Понял. Конечно, лучше потерпеть, чем умереть. Сколько еще ждать — неизвестно. Из командного пункта пока не поступал сигнал, что выдвигаться обратно относительно безопасно.

Вот уже шесть часов мы в жарком блиндаже. Кажется, время остановилось. Снаружи до сих пор небезопасно. От скуки один из наших сопровождающих, устроившись на баулах с вещами, предлагает игру:

— Представьте, что прямо сейчас в блиндаж прилетает снаряд. Какую одну песню вы бы выбрали, чтобы она идеально подошла под ситуацию полной паники, когда вот вокруг все рушится, на вас сыплется земля и все пытаются выбраться из-под обломков?

Мне от такой игры не по себе, не хочется представлять, как ты оказываешься в подобной ситуации. Но для бойцов это кажется хорошее развлечение. Они по очереди начинают называть композиции. С блютус колонки звучат самые разные варианты: от классики эмо-рока «Numb» Linkin Park до слезливой «I Will Always Love You» Уитни Хьюстон, вызывающей смешки и аплодисменты от остальных.

Я немного расслабляюсь и тоже выбираю трек — Enter Shikari под названием «Mothership». Эта песня сочетает в себе пост-хардкор с электроникой, вокалист в ней скримит, идеально передавая атмосферу хаоса и напряжения. А еще в ней есть фраза: «Go tell all your friends that this is the end» («Иди скажи своим друзьям, что это конец»). Именно так я себя и чувствую в этот момент.

На седьмой час сидения в блиндаже нашим сопровождающим приходит сигнал, что ехать можно. Нам говорят, что в целях безопасности нас — журналистов и нескольких военных, которых увозят на другие позиции, — заберут на двух бронированных «хаммерах».

Один из бойцов, добродушный мужик с рыжеватой бородой, пытается приободрить:

— Да вам не о чем беспокоиться! Этот монстр точно выдержит попадание любого дрона. По нам недавно *бнули, и ничего, живые!

Второй, худощавый парень, который занимается морально-психологическим обеспечением бойцов, резко охлаждает мой зарождающийся оптимизм:

— Ты его не слушай, если в окно прилетит, может и ранить. Лучше не расслабляйся.

Эта ремарка моментально возвращает меня в состояние тревожного ожидания. Пульс снова учащается, по спине пробегает холодок. Но глубоко погрузиться в тревогу я не успеваю — сопровождающие быстро распределили нас по «хаммерам», называя каждому свою дверь. Мне достается переднее пассажирское сиденье.

Мы выходим из блиндажа небольшими группами. На часах уже около десяти вечера, полнейшая темнота. «Хаммер» не может подъехать прямо ко входу, поэтому до точки эвакуации приходится идти по замерзшей скользкой грязи вдоль небольших сугробов. Зимние ботинки с шипами не помогают, я скольжу. Дыхание сбивается от спешки, холодный воздух наполняет легкие и обжигает их. Руки быстро замерзают, пытаюсь надеть перчатки и теряю одну. В темноте не вижу, куда она падает, да и все равно, главное побыстрее добраться до машины. Прощай, термоперчатка за 15 евро.

Я снова машинально высматриваю дроны в ночном небе, будто это мне поможет. Но вижу только ночную россыпь звезд — вот знаменитая Большая Медведица, вот Стрелец. Прямо как у бабушки с дедушкой в деревне. На душе становится немного спокойнее, если уж и встретить конец, то с таким видом.

Мы доходим до точки, откуда нас заберут. Абсолютно неосвещенная дорога посреди поля. Пять минут ожидания ощущаются вечностью. Из темноты появляется «хаммер». Огромный бронированный силуэт движется с пронзительным механическим визгом, режущим тишину. Первые коллеги и солдаты быстро садятся в машину. Моя подъезжает следом. На ее крыше пулемет.

— А это нам понадобится? — спрашиваю я, стараясь перекричать грохот двигателя.

— Ну будете отстреливаться, если что, — хмыкает из темноты Висп.

Пытаюсь открыть свою дверцу, но броня тяжелая, возможно, килограмм 80. Я паникую, пытаюсь дергать ручку несколько раз, но дверь не поддается. Помогает Висп, который одним резким привычным движением открывает ее и захлопывает за мной. Внутри «хаммера» абсолютная темнота, холод и теснота. Я быстро делаю пару кадров со вспышкой, которая выхватывает из мрака металлические перекладины, свисающую рацию на спиральном проводе, какие-то технические приборы. В салоне пахнет машинным маслом и пылью.

«Хаммер» едет медленно, 40–60 километров в час, каждая попытка разогнаться сопровождается пронзительным визгом металла. Никто не говорит ни слова. Мы просто слушаем этот звук, напряженно вглядываясь в темноту за окном. Мелькают черные силуэты деревьев, пустые поля и редкие строения. Гражданские машины при виде «хаммера» съезжают на обочину. Адреналин зашкаливает, все мышцы напряжены до предела. Скорее бы доехать до безопасного места.

Мы проезжаем блокпост на въезде в Запорожье, нас почему-то пропускают без всяких проверок, хотя обычно там спрашивают пароли. Я выдыхаю и вылезаю наружу. Быстро осматриваю машину. На капоте замечаю черный коптевой след от какого-то недавнего попадания, то ли дрона, то ли еще чего — становится совсем не по себе. Пульс в висках стучит до сих пор.

Я быстро пересаживаюсь в ожидающий нас гражданский седан и снимаю каску. Руки все еще дрожат, дыхание понемногу успокаивается. Я смотрю на темный, холодный пейзаж за окном машины и понимаю, то, что для меня сегодня стало экстремальным событием, для большинства людей здесь — ежедневная реальность.

Телефон можно включить, появляется связь. Телеграм разрывается от сообщений местных каналов — снова тревога, снова «шахеды». Вместе с этим вижу и ответы от близких: «Мы тоже скучаем, береги себя». Чувство облегчения накатывает волной. В этот раз пронесло. Да, пока живой. Но тысячи украинцев живут так уже три года подряд. Живут в этом бесконечном ожидании смерти, это может и банально, но я до сих пор не понимаю, какая невероятная сила нужна, чтобы каждый день в этом аду продолжать работать, воевать, любить и надеяться. И эта мысль не отпускает до самой ночи.

Александр Скрыльников