«Довольно рискованное предприятие». Как современное искусство борется с кремлевской пропагандой
Выставка Artists Against the Kremlin: Virus проходит уже второй раз в столице Нидерландов. В этом году организаторы сделали мероприятие более масштабным. При этом некоторые художники, участвовавшие в прошлогодней выставке, сейчас от нее отказались из опасений за родных, живущих в России. О том, чего ждать от выставки, зачем и для кого привозить протестное российское искусство в Европу, «Вот Так» поговорил с организатором Artists Against the Kremlin Владимиром Шаламовым.
С 15 августа по 4 сентября в Амстердаме можно увидеть несколько демонстраций части выставок различных организаций и авторов. Так, на Artists Against the Kremlin: Virus привезли куб с берлинской выставки Boxed о преследовании ЛГБТК-россиян некоммерческой организации EQUAL Post Ost, работы партизанской Ассоциации худших художников и печатные издания от издательства Meduza.
Помимо этого на выставке можно увидеть собрание работ украинских детей, оказавшихся в вынужденной эмиграции в Германии, среди них и те, которые они рисовали в первый год войны.
В Амстердам привезли также серию работ Саши Скочиленко, которая сама была политзаключенной. В Европе это премьера — ранее работы выставлялись только в Токио.
— Может ли участие в выставке навредить художникам?
— Само участие в выставке, которая называется «против Кремля» — это довольно рискованное предприятие. У нас было несколько художников, которые отказались выставляться из-за названия в этом году, потому что кто-то из их родственников в России увидел, что тот участвовал в выставке с таким названием в прошлом году. Самому художнику за это ничего не было, родственникам тоже, но на всякий случай они попросили не участвовать.
Были художники, которым не понравилось название, потому что слишком в лоб, слишком по-активистски, слишком похоже на манифест, а не на название выставки. Кто-то говорит: «Да, я против режима, я против всего п*зд*ца, но я не считаю, что Кремль — это вечное зло. Завтра не станет Путина, но Кремль останется. С чего я должен быть против Кремля?» Мы [организаторы] пытаемся объяснить, что говорим про сегодня. А сегодня Кремль на 100% ассоциируется с российской властью. Кто-то это слышит, а кто-то слышать не хочет.
— Участвуют ли в этом году авторы, которые находятся сейчас в России?
— Есть некоторое количество художников, живущих в России и участвующих под псевдонимом либо анонимно. В этом году физические работы из России мы тоже привезли. Это был самый сложный квест для нас, и не только потому что эта транспортировка дороже всего, но и потому, что важно было все правильно оформить и минимизировать риски на таможне.
Транспортировка происходила хитрыми способами — так, чтобы таможенники или другие проверяющие органы не усмотрели в работах протестный посыл. Слава богу, есть у нас инженерное мышление и эзопов язык, и мы можем всегда придумать, как не самых умных сотрудников российских правоохранительных и таможенных органов обмануть. Звучит, как какой-то шпионский фильм.
Есть у нас одна работа, на которую, если ты смотришь, сразу становится понятно, что она жестко протестная. Но мы ее деконструировали и отправили в таком виде в Амстердам. Здесь уже ее собрали, и она обрела свой настоящий смысл. Но при этом она проехала в полном комплекте через границу. У нас выйдет книга про эту выставку, и мы напишем в ней об этой истории.
— Вы упомянули, что эта выставка может стать последней. Почему?
— Наш проект всегда держался на энтузиазме. И на самом деле, усталость дает о себе знать. Поэтому всегда есть шанс, что каждый следующий большой проект станет последним. Есть еще фактор того, что в целом у публики сильнее проявляется усталость от этой темы — это видно и в медиа, и в искусстве.
В этом году нам было сложнее набрать работы, потому что большое количество художников нам говорили: «Ребята, мы так устали от протеста. Мы вроде бы в эмиграции уже живем, нам хочется про другое говорить. Да, конечно, мы вас поддерживаем, да, конечно, мы до сих пор на вашей стороне, но вот работы с таким нарративом мы больше делать не хотим. Они некоммерческие, они токсичные, они плохо влияют на нашу карьеру».
— Политическое искусство мешает художникам?
— В арт-тусовке, скажем, довольно пренебрежительное отношение к искусству протеста, оно все еще не воспринимается всерьез. Те, кто более активно им занимаются, воспринимаются как активисты в большей степени, чем художники. И если какой-то серьезный художник обращается к протестной теме, когда вся его карьера на этом не построена, как например у Нади Толоконниковой, тогда это скорее может помешать его карьере.
— Какие еще есть проблемы в организации подобных арт-проектов?
— Один из самых важных моментов — это отсутствие институциональной поддержки. В прошлом году у нас было четыре фонда, которые поддерживали выставку, в этом году их всего два. В Европе, в Германии, да и по всему миру, в принципе, сейчас много гуманитарных программ поставлены на паузу или отменены.
Все больше денег уходит на миграционные программы, на вооружение и меньше — на развитие культуры. В прошлом году мы делали краудфандинговую кампанию и довольно быстро набрали нужную сумму. В этом году она несколько хуже идет.
Но есть и такой момент, что любая антивоенная выставка может стать последней, если война закончится. Мы каждый раз надеемся, что такие выставки будут последними в этом смысле.
— Кому за рубежом интересно протестное искусство?
— Аудитория зависит от того, где мы выставку проводим. В Берлине у нас сложился эмигрантский баббл, который приходит поддержать нашу работу. В Токио на выставке про политзаключенных к нам пришли примерно 95% японцев и всего 5% русскоязычных людей. На самом деле, это было удивительно, потому что в Японии мало кто знает про проблему с политзаключенными в России. То есть они приходили даже не поддержать, они приходили образовываться.
На нашей выставке в Амстердаме в прошлом году было примерно то же самое. Процентов 90 тех, кто пришел на выставку, были нерусскоязычные люди, которые вообще были вне контекста. Для них было открытием, что такое искусство в принципе существует, они очень много времени тратили на то, чтобы вникнуть в контекст. В этом году мы, кстати, взяли меньше работ с кириллицей из-за того, что у нас основная аудитория не говорит по-русски и не понимает того, что на работах написано.
Но и русскоязычные эмигранты, конечно, приходят. Для них это важный поддерживающий эффект и солидаризация.
— Чувствуете ли вы изменения в отношении к российскому протестному искусству в иностранном сообществе?
— 100 процентов, эффект есть, просто иногда отсроченный. Например, мы выпустили книгу о прошлой выставке, и я вижу по адресам, кто и куда ее заказывал. И большое количество, десятки на самом деле, заказчиков — это представители мировых университетов, библиотек, культурных центров. Для нас это самый важный итог нашей работы, потому что нам важно зафиксировать, чтобы это в архивах осталось, что такого рода искусство существовало, даже если мы прямо сейчас ни на что не повлияем.
— Какие цели преследует ваша выставка?
— Целей много. Во-первых, зафиксировать, что протестное искусство существует, что художники не молчат. Во-вторых, мотивировать художников продолжать его делать. В-третьих, поддержать художников — дать им возможность выплеснуть то, что у них накопилось внутри и солидаризировать их между собой. Познакомить их, дать почувствовать, что они не одни, помочь завязать связи, в том числе профессиональные.
Недавно запустился проект, который называется Arouseart. Его запустили несколько художников, которые познакомились у нас на выставке в прошлом году. Они создали совместный проект, который совсем не касается этого сложного, токсичного политического искусства. Он касается искусства красивого, интерьерного, эротичного.
Мы не можем дать денег всем художникам — у нас просто нечего давать. Но мы можем создать для них сообщество и платформу. Кому-то мы помогаем продавать работы.
Я честно думаю, что тот архив, который мы собираем, помимо только фиксации самого факта, что уже хорошо на самом деле. И все эти работы, которые сейчас художники делают в единичном количестве, именно из-за того, что их мало, они будут цениться намного, намного выше в будущем, чем сейчас.
— Будет ли политическое искусство актуально через год?
— У нас появились и другие мировые конфликты. Трамп пришел и порушил основы демократии, израильско-палестинский конфликт, революция в Сирии, в Афганистане талибы вернулись к власти — довольно много всего происходит.
Когда художники, заинтересованные социально-политическими вопросами, уезжают из России и начинают жить в другом обществе, они осознают, что на самом деле есть намного больше поводов для рефлексии. Наши художники в эмиграции уже начинают ощущать себя частью этого мирового контекста.
Наша выставка в этом году неслучайно называется «Вирус». Она про то, как кремлевские технологии используют не только в России, но и в Грузии, Центральной Азии, даже какие-то европейские правые популистские партии и американские политики ее перенимают. Это довольно опасная тенденция, и именно про это у нас довольно большая часть экспозиции на выставке в этом году.
Зачем мы и художники все это делаем? Наверное, просто потому что можем. Ведь есть лозунг: «Делай что должно и будь что будет».