Краткосрочная стабильность или долгосрочный тупик: что ждет экономику России, если война с Украиной продолжится
Военные расходы увеличиваются, бедные регионы получают деньги, а уровень жизни участников вторжения в Украину растет. Но за внешней устойчивостью скрывается выживание за счет резервов, демографии и будущего роста. Профессор Российской экономической школы и Университета Pompeu Fabra в Барселоне Рубен Ениколопов объясняет, как российская экономика перестраивается под войну, сколько у Кремля еще времени на «ручное управление» — и что случится, если перемирие не начнется в ближайшее время.
— С начала вторжения в Украину Кремль использовал средства Фонда национального благосостояния, за счет которого до войны покрывался дефицит бюджета. Половина золотовалютных резервов России на сумму 300 миллиардов долларов в настоящее время заморожена в западных банках. Значит ли это, что у России нет средств для стабилизации курса рубля и недостаточно денег для продолжения войны?
—На самом деле утверждение о том, что Фонд национального благосостояния был полностью израсходован — это некоторое преувеличение. Он сильно сократился, но средства там по-прежнему есть. Более того, формально он должен пополняться за счет бюджетного правила 2024 года. На практике — посмотрим, насколько это произойдет.
СПРАВКА. Бюджетное правило 2024 года — это обновленная версия механизма, который появился в России в 2013 году после предыдущего нефтяного кризиса. С его помощью государство ограничивает расходы, чтобы снизить зависимость от колебаний цен на нефть и избежать «перегрева» экономики. В рамках правила власти устанавливают базовую цену нефти: всё, что заработано сверх неё, откладывается в резерв, а не тратится сразу. В 2024 году правило адаптировали под новые экономические условия — в том числе под санкции и расчёты в юанях.
Но правда в том, что Россия действительно подошла к войне с очень большим запасом прочности. Это и фонд, и невысокая инфляция, и низкий государственный долг, и общая макроэкономическая стабильность. Конечно, за эти годы запас прочности во многом был исчерпан. Но это был своего рода «накопленный жирок», который, собственно говоря, и был израсходован. Поэтому на данный момент ситуация в целом не выглядит катастрофической.
Если смотреть в перспективе года-двух, то у российского государства есть резервы, чтобы продолжать войну. Дальше начинают возникать вопросы. Потому что, если коротко описать происходившее в последние годы, это проедание в текущем моменте всего того, что было отложено на будущее. То есть будущий экономический рост, будущая стабильность и развитие приносились в жертву текущим нуждам. Поэтому в краткосрочной перспективе всё ещё терпимо, а в долгосрочной — значительно хуже.
— Последний год цены на нефть падают — они снизились примерно на треть. Инвестиционные банки, в частности Goldman Sachs, предсказывают, что в 2025-м году цена на нефть будет около 65 долларов за баррель. Российская нефть из-за санкций продается дешевле примерно на 10–15 долларов за баррель. Себестоимость добычи нефти в России составляет около 40 долларов. Как такие довольно низкие цены повлияют на наполняемость российского бюджета?
— Понятное дело, что $40 — это средняя температура по больнице: есть месторождения более рентабельные, есть менее рентабельные. Поэтому просто могут сократиться объемы добычи. Но сейчас цена действительно упала, во многом из-за опасений мировой рецессии. Замедление темпов мирового роста связано, в частности, с торговыми войнами. Это ситуация вне контроля России, и с этим ничего нельзя сделать — нужно принять как факт: цены упали.
Еслицены, которые сейчас еще терпимы для бюджета, пойдут еще ниже (а такая вероятность есть), — вот это уже становится более серьезной проблемой. Потому что под эти цены бюджет, конечно, не верстался. Министерство финансов России вообще довольно аккуратное — оно всегда подстраховывается. Но сейчас цены опустились уже ниже того уровня, на который делались расчеты. Это может привести к тому, что бюджет станет еще более дефицитным.
Пока что, если не произойдет катастрофического падения, дефицит в пределах одного-двух процентов ВВП еще можно покрыть за счет государственного долга, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Но если такая ситуация продлится долго, важен уже не только уровень цен, но и продолжительность его удержания. Если низкие цены сохранятся надолго, это уже станет существенной проблемой для государственного бюджета.
— По оценкам западных разведок, на фронте в Украине погибло около 200 тысяч российских солдат. Согласно подсчетам The Economist, 2% — то есть каждый пятидесятый российский мужчина в возрасте от 25 до 50 лет — был либо тяжело ранен, либо убит. Как такие потери влияют на экономику, на демографию, на способность продолжать войну?
— Влияют по-разному. Способность продолжать войну пока сохраняется — ресурсов еще достаточно. В относительных цифрах это не так много, особенно если сравнивать с долей потерь в Украине. Конечно, для Украины это гораздо более острая проблема, прежде всего из-за различий в размере стран.
Самая серьезная проблема для России — демографическая. Мы пока её не ощущаем в полной мере, но она даст о себе знать. Российское население и без того сокращается, и здесь речь идет о потерях именно наиболее продуктивной его части. Это серьезно.
Нас ждет именно демографическая дыра. Правда, это проблема отложенного характера. И все же это не катастрофа масштаба Второй мировой войны. Тогда потери составляли десятки процентов, а сейчас речь идет о двух процентах. Масштаб несопоставим, но всё равно — это серьезная, очень серьезная проблема.
Для экономики это тоже проблема, хотя, возможно, чуть менее острая, чем для демографии. Это связано с тем, кого именно призывали. Если говорить откровенно, то мобилизовали не самую продуктивную часть населения. Воевать за определенную сумму соглашались в основном те, кто не мог заработать такие деньги в гражданском секторе. Это люди из регионов с депрессивной экономикой, где возможности заработка крайне ограничены: из Дальнего Востока, Алтая, Забайкалья и других подобных регионов. Поэтому их экономический вклад изначально был ниже по сравнению с более благополучными группами населения.
— Можно ли сказать, что в России война привела к повышению уровня жизни? Мы видим, как, например, в депрессивной Курганской области промышленное производство выросло вдвое; в Дагестане, Тыве, Бурятии наблюдается строительный бум. Значит ли это, что наступил своего рода военный социализм? И как долго он продлится?
— Уровень жизни в России изменился вместе с уровнем неравенства. У наиболее бедных слоев населения — в самых бедных регионах, не у всех, но у многих — действительно заметно улучшилась экономическая ситуация.
Когда деньги начали поступать из Москвы в бедные регионы, это стало серьезной поддержкой. Значительные средства, прежде всего — в виде выплат за участие в войне контрактникам, родным за погибших и так далее. По меркам этих регионов — это гигантские деньги.
Также выросла поддержка регионов, связанных с военно-промышленным комплексом (ВПК). Эти регионы не самые бедные, скорее средние, но и у них жизнь заметно улучшилась.
Надо понимать, что есть и регионы, где ситуация ухудшилась — в первую очередь те, которые были тесно интегрированы в мировую торговлю. Это, как правило, наиболее технологически развитые регионы и секторы экономики, и они пострадали в гораздо большей степени. Поэтому неравенство уменьшилось.
СПРАВКА. Военный социализм — это неофициальный термин, которым описывают систему, при которой экономика и общество перестраиваются ради нужд войны, а государство усиливает контроль над всеми сферами жизни граждан. Государство может перераспределять деньги, рабочую силу и материалы туда, где они критически нужны, без рыночных колебаний и частных интересов.
Если говорить о «военном социализме», то именно эта его часть сработала. Однако утверждать, что общий уровень жизни однозначно вырос, — преждевременно. По статистике — да, если смотреть на располагаемые доходы, рост есть. Но, во-первых, на это потребовалось время, а во-вторых, эффект от снижения неравенства оказался более заметным, чем рост доходов, потому что были и те, кто серьёзно пострадал.
— Если попробовать спрогнозировать развитие ситуации на 3–5 лет, то как, на наш взгляд, будет развиваться российская экономика? Настанет ли прекращение огня? И если даже огонь прекратится — будет ли это означать, что Кремль перестанет представлять угрозу для соседей?
— На более долгосрочном горизонте, мне кажется, основное мой прогноз по российской экономике — это, скорее, стагнация. Это не катастрофа, но источников долгосрочного роста просто не наблюдается. В первую очередь, с экономической точки зрения. Снижение милитаризации также пока не прогнозируется.. Не видно, за счет чего это может произойти. Мир, если и будет, то хрупкий и неустойчивый, и в этой ситуации военный комплекс всё равно будет играть достаточно важную роль.
У других стран региона, как мне кажется, уже действительно произошла перестройка — в каждой из этих стран — переход к новой модели, к новой реальности. В некоторых странах, таких как Беларусь, это ещё большее сближение с Россией. А в других, наоборот — скорее отдаление от России и гораздо более дистанцированные отношения. Это, по сути, касается почти всех стран бывшего Советского Союза. Возможно, за исключением Грузии, где по внутренним политическим причинам, скорее, идет сближение с Россией.