«Камень, который отвергли, лёг во главу угла». Интервью с композитором и саунд-дизайнером Хрустом
Композитор Николай Хруст работает на стыке академической музыки и электроники: пишет для оркестров и ансамблей, разрабатывает собственные синтезаторы, делает звуко-световые инсталляции и саунд-дизайн. Несколько лет назад композитор переехал из Москвы во Францию. В России его музыка звучит постоянно. В прошлом декабре в ГЭС-2 прошлапремьера Concerto grosso, в мае на фестивале reMusik.org играли произведение Missing madrigal, а 5 октября в ДК «Рассвет» он выступил одним из двенадцати соавторов коллективного проекта «12».
Николай Хруст родился в Москве, окончил Московскую консерваторию и её аспирантуру как композитор у Владимира Тарнопольского. Посещал Летние курсы новой музыки в Дармштадте, занимался на мастер-классах Беата Фуррера и Георга Фридриха Хааса. Его музыка звучала на Венецианской биеннале, в берлинском Концертхаусе, в Вене и Амстердаме. Он был резидентом электроакустических центров GRAME в Лионе и CIRM в Ницце. В консерваторские годы его заинтересовала электроника, внутри которой он работает и сегодня.
В Москве Хруст преподавал на кафедре современной музыки, читал лекции в «Гараже» и Центре Мейерхольда, основал импровизационный ансамбль «Осьминог». Он автор диссертации о новых инструментальных техниках и соавтор коллективной оперы «Boxing Pushkin», которую ставили в пяти городах, включая Амстердам и Гаагу. А летом 2018 года по заказу «Гаража» он сочинил «самосочиняющуюся» звуко-световую композицию для воссозданной инсталляции Вячеслава Колейчука «Атом»: с июня по сентябрь она круглосуточно звучала в парке Горького.
В интервью мы говорим о том, как менялось его музыкальное мышление и как сегодня живется и работается композитору. О том, каково рассуждать о российской сцене из эмиграции и почему в такие времена инновации отходят на второй план. О цитатах, с помощью которых он играет с историей музыки, и об отношениях между исполнителем, слушателем и композитором.
— В разговорах о современной культуре постоянно появляются новые «-измы» — постмодернизм, метамодернизм. Как вам кажется, можно ли сегодня назвать нашу эпоху каким-то термином?
— Я бы провозгласил новое направление — мятамодернизм. Но если говорить серьёзно: новый термин должен давать новую информацию. Его нельзя вводить только потому, что мы устали от предыдущего. К тому же, в России сложилась довольно специфическая ситуация: и «постмодернизм», и «метамодернизм» как понятия оказались во многом присвоены довольно консервативными силами. Поэтому я не вижу большого смысла пользоваться этими словами и предпочёл бы дистанцироваться от обоих.
— Тогда как вы описали бы сегодняшнюю художественную ситуацию, если оставить в стороне ярлыки?
— По ощущениям, нынешняя ситуация в искусстве напоминает скорее романтизм. Существует множество разных школ и направлений, эстетическое поле ветвится, и трудно говорить о какой-то единой доминирующей эстетике.
— С социально‑политической точки зрения, что вы могли бы сказать о сегодняшнем моменте — особенно с учётом того, что это интервью будет опубликовано в России? Как вам видится нынешняя композиторская обстановка здесь?
— Здесь много особо не порассуждаешь. К сожалению, в такие времена инновации часто отходят на второй план. На первый выходят другие вещи, и искусство неизбежно это чувствует. Находясь в эмиграции, рассуждать о том, что сейчас происходит в России, — дело неблагодарное. Я бы сказал, что видные фигуры во многом остались теми же: это Ольга Бочихина, Алексей Сысоев, Владимир Горлинский, Николай Попов. При этом на сцену уже выходят новые поколения композиторов — например, Александр Перов, Екатерина Хмелевская и другие.
— Хотелось бы немного поговорить о вашей собственной эстетике: в статье «Про пауков и осьминогов» вы предложили концепцию «феноменальной формы». Как вы сегодня на неё смотрите?
— Моя симпатия к феноменологии как к созерцательному мировоззрению, которое хорошо подходит для искусства, сохранилась. Однако появились и новые вопросы. Ограничение той концепции, которая лежала в основе «Осьминогов», я сегодня вижу в том, что всё там слишком дискретно: мир распадается на отдельные феномены — завершённые и обособленные сущности.
А меня заинтересовало, что будет, если этого членения нет — спуститься на уровень чувственно воспринимаемого потока до его разделения сознанием на феномены. Сейчас меня занимает «поток звука» — сложный, плотный, трудноделимый на отдельные события. В этом направлении я и работаю в новых проектах.
— Что вы имеете в виду под «потоком звука»? Это философская метафора или конкретная композиционная техника?
— Это и то, и другое. С одной стороны — философская установка: стремление уйти от предельной дискретности фрагментов к непрерывности восприятия. С другой — практическая техника: попытки формировать фактуру так, чтобы отдельный «феномен» не исчезал полностью и в то же время его границы размывались — он то проявляется как фантом, то растворяется в общем потоке. Мне кажется, моя новая разработка, над которой я работаю уже несколько лет, — GranShaper, помогает мне в этом.
— GranShaper: прибор, проект, патч — что это?
— GranShaper — это не прибор, а проект в среде программирования Max-MSP. Если говорить кратко, это синтезатор, который объединяет несколько различных принципов синтеза. Во-первых, он использует гранулярный синтез, причём таким образом, что им можно получать и звуковысотно определённые тоны. Во-вторых, он соединяет гранулярный синтез с вейвшейпингом — способом преобразования звука, при котором одна звуковая волна используется как функция преобразования для другой. За счет этого можно не только играть звуковысотно определённые тона, но и плавно «перетекать» от одного сигнала к другому через вейвшейпинг — то, что я называю шейпморфингом.
Также при непрерывном смещении позиции выборки гранул создаётся эффект «гранулярного вокодера», в котором узнаётся исходный тон, но уже окрашенный выбранной звуковысотностью; к этому добавляются разнообразные алгоритмы случайности и изменение оконных функций, «формующих» амплитуду каждой гранулы и расширяющих палитру возможных звуков. GranShaper наряду с этим опирается на микрохроматику: через рамочный патч MMMM, который я использую и в других проектах, например в Concerto grosso.
— Какие ещё художественные и технические принципы, помимо микрохроматики, заложены в Concerto grosso?
— Для проекта «Русская музыка 2.0» я написал Concerto grosso для фортепиано, двух MIDI‑клавиатур и ансамбля. Формально это можно назвать и фортепианным концертом, но с важной оговоркой: MIDI‑клавиатуры сами по себе звука не производят, они обрабатывают и как бы «размножают» звук фортепиано. Поэтому этот концерт не очень-то виртуозный: сочетание всех клавиатур уже создаёт столько звуков, что «концертная» виртуозность не требуется. Четвёртая часть почти целиком состоит из цитат, однако они редко звучат «нормально»: одна музыка проходит через другую, и на поверхность выходят прежде всего их резонансы.
Мне интересно именно это — как разные музыки могут резонировать друг через друга. Это какая-то особенная ситуация, где «обычная» музыка становится необычной. В более широком смысле мне важна сама идея особых отношений между звуками, исполнителями и публикой, которая в таких ситуациях возникает.
— Что вы подразумеваете под «особыми отношениями» между звуками, исполнителями и публикой? Особенно интересно, как слушатель должен воспринимать потоки звуков, о которых мы говорили ранее.
— Когда я хочу достичь эффекта потока, а это бывает не всегда, мне интересно размывать границы между отдельными феноменами и создавать нечто сложное и неделимое. Отношения со слушателем при этом каждый раз складываются по‑разному. Иногда я, честно говоря, о нём почти не думаю — как музыканты группы Cream, которые говорили: «мы играем для себя, а слушатели пусть слушают, если им нравится».
Иногда, наоборот, я очень внимательно стараюсь «учесть» слушателя. Например, в пьесе «Нить» для оркестра русских народных инструментов я специально выстраивал фактуру так, чтобы, как мне кажется, слух проходил через несколько этапов. Сначала: «это нисходящая гамма». Потом: «нет, уже не гамма, а какие‑то сложные структуры». Затем: «в этой сложности есть закономерность: каждый инструмент играет в своём постоянном ритме». Далее: «чем выше нота, тем быстрее ритм». Потом: «несмотря на постоянство ритмов у каждого инструмента, вместе они образуют вовсе не устойчивую структуру». И, наконец: «в общем, мне здесь всё понятно». И вот в тот момент, когда, по моим ощущениям, у слушателя наступает это внутреннее «мне всё ясно», фактура начинает меняться: подключаются или исчезают новые пласты, и у него появляется новый круг явлений, за которыми можно следить.
"Отношения со слушателем при этом каждый раз складываются по‑разному. Иногда я, честно говоря, о нём почти не думаю — как музыканты группы Cream, которые говорили: «мы играем для себя, а слушатели пусть слушают, если им нравится»"
— В Concerto grosso вы упоминали цитаты, которые не звучат «нормально», а резонируют друг через друга, становясь частью потока. Как слушатель должен их считывать — как фантомы внутри потока или всё же как узнаваемые отсылки к истории музыки?
— В отличие от Шнитке у меня нет цели выставлять цитату напоказ — как блюдо или простыню после первой брачной ночи. Для меня цитирование — это способ поиграть с историей музыки, ответить на «вызов» композитора (даже если он сам никакого вызова не ставил — важно, что вызов увидел я), представить, как его музыка могла бы жить в моей звуковой ситуации. Иногда это поиск неожиданных мостов между разными эпохами: например, в «Микросонете» нисходящий хроматический ход, чудовищно замедленный и сыгранный в разных темпах, оказывается цитатой из музыки композиторов от Джезуальдо до Гризе. Главное — встроить цитату в мою музыку, а не отделять её. Если слушатель не узнаёт — отлично, он просто погружается в звуковой результат. Если узнаёт — получает бонус: дополнительный смысловой слой.
— То есть слушатель может получить «бонус» от узнавания цитаты, но вы не рассчитываете на это как на обязательное условие. А ждёте ли вы от него вообще какого-то особого запроса или реакции?
— Никакого запроса от слушателя я точно не жду — это обязанность композитора, а не публики. Представьте: слушатель приходит в зал и ждёт от вас, композитора, чего-то нового, чего он ещё не слышал — на то вы и композитор. А вы вдруг спрашиваете: «Что вы хотите услышать?» Он не композитор, он не знает, каким должно быть новое произведение — это вы должны его создать! Если слушатель начнёт отвечать, из него полезут предрассудки вперемешку с обрывками уже знакомой музыки. Поэтому моя задача — предложить нечто неожиданное, а слушатель пусть реагирует, как может: узнает цитату — хорошо, не узнает — тоже хорошо.
"В отличие от Шнитке у меня нет цели выставлять цитату напоказ — как блюдо или простыню после первой брачной ночи"
— Над чем вы работаете сейчас и когда можно ожидать ближайшие исполнения вашей музыки?
— В прошлом году у меня было 7-8 исполнений, в том числе 4 премьеры. Сейчас я планирую немного нажать на паузу: в настоящий момент мне необходимо заняться «более насущными» делами. У меня, вероятно, пока планируется одно исполнение в июне. Сейчас я хочу довести GranShaper до ума. Возможно, даже вывести его на рынок — посмотрю, имеет ли это смысл. Также у меня в работе пьеса для скрипки с электроникой. Я её давно пишу, мне приходилось её несколько раз откладывать ради более срочных проектов.
— Не могу не спросить о пьесе для скрипки с электроникой. Что это за сочинение?
— Пьеса называется Contra-Berio. Она вдохновлена несколькими источниками. Отправной точкой стали опыты с моим новым синтезатором. Благодаря некоторым введённым ограничениям параметров в хаотичных режимах там иногда «проглядывал» главный тон, придавая фактуре особый нерв и ощущение какого-то бурдона, только очень сложного. Это вызвало ассоциации с гобойной секвенцией Лучано Берио, где партия гобоя сопровождается педальным тоном синусоиды. Только в отличие от Берио тут было ощущение задыхающейся, прерывистой музыки.
Тут как раз пришло предложение от моей коллеги-скрипачки. Тогда я решил написать эту пьесу для скрипки. Меня давно привлекает идея глиссандо как особенно выразительного элемента языка. Композиторы мало уделяют ему внимание, часто считая глиссандо чем-то «проходным». Однако, я как-то обратил внимание на то, что глиссандо выглядит экспрессивнее статичных нот — подобно тому, как Гюнтер Юккер когда-то обратил внимание на то, что специально сконструированная им щёточка с гвоздями, которой он прочерчивал рельефы на своих картинах, смотрится гораздо экспрессивнее, чем сами эти рельефы (и тогда он стал забивать в свои картины гвозди).
В общем, камень, который отвергли строители, лёг во главу угла. В результате, я создал своеобразный словарь различных траекторий глиссандо, из которых я составил значительную часть партии скрипки. Вся скрипичная партия разбита на временные отрезки точно такие же, как и Секвенция Берио. Параллельно, продолжая тему глиссандо, я вдохновился манерой индийского карнатического скрипача Куннакуди Вайдьянатана. Его гибкость фраз в исполнении музыки карнатак оказалась созвучна моим идеям с глиссанди и ощущением игрового поведения солиста на фоне бурдона.
— В завершении: каким вам видится будущее электроакустического направления?
— Про будущее говорить всегда рискованно: почти неизбежно попадёшь впросак. Любые предсказания — это такие «синхрофазотронные дубинки»: предсказывающий всё равно представляет себе настоящее, просто слегка его «преувеличивая». Тем не менее, я уверен, что у электроакустической музыки будущее есть. Это не частное эстетическое направление, а целая сфера деятельности. Думаю, дальше будет развиваться именно ситуация отношений между исполнителем, электроникой, слушателем, композитором: электроника позволяет им вступать в самые разные взаимодействия. При этом, на мой взгляд, недавняя мода на «мультимедиа‑техно», распространившаяся в электроакустическом мире, со временем уйдёт — это слишком плоско.