ЛЭЗ: экспериментальный звук как способ восприятия мира
Этот разговор состоялся перед концертом, завершающим выставку «ЛЭЗ: Акустический след» в Доме Радио. Он стал точкой сгущения всего происходящего в пространстве: звука, внимания, телесного присутствия и взаимодействия с тем, что обычно остаётся за пределами практики слушания. Лаборатория экспериментального звука обращается именно к этим невидимым процессам — электромагнитным сигналам, вибрациям, резонансам: фиксирует их с помощью инструментов, собранных под конкретные акустические задачи, и переводит в аудиальный материал. Эта работа существует одновременно как исследование и как художественное производство: в форме звуковых инсталляций, концертов и исследовательских практик, в которых технологии используются как форма работы со звуком и средой.
Удалось поговорить с куратором ЛЭЗ и музыкантами, резидентами оркестра musicAeterna. Речь шла не столько о конкретных произведениях или техниках, сколько о том, как сегодня формируется опыт слушания, что происходит с экспериментальной музыкой и с тем, кто в неё входит.
Егор Ананко — куратор ЛЭЗ, резидент Дома Радио, автор проекта decode silence, звуковой художник, музыкант, разработчик экспериментальных сонорных устройств и цифровых инструментов.
Алексей Ретинский — резидент Дома Радио, автор камерных, симфонических, хоровых и электроакустических сочинений, а также музыки для театра и кино.
Иван Ерофеев — музыкант, работающий во внежанровом поле экспериментальной электроники, композитор звука для кино и интерактивных аудиовизуальных сред.
Лада Раскольникова — мультимедиа-художница, режиссёр, композитор, создатель звуковых объектов и авторских синтезаторов, постоянная участница мистерий БИКАПО Небесного Леса, проходящих в Доме Радио.
Яна Смоловская — интервьюер Paprika Magazine.
* — здесь и далее мои размышления, возникшие вне разговора, но спровоцированные ответами музыкантов.
Экспериментальный звук перестает быть маргинальной практикой «для своих». Но дело не только в том, что его стало больше или что он чаще появляется в институциональных пространствах. Меняется сам слушатель. Он становится внимательнее и терпеливее к отсутствию привычных опор (ритма, мелодии, нарратива). И в этом смысле комьюнити формируется через совместное пребывание в звуке, через принятие неопределенности.
— Как вы формулируете, что такое лаборатория экспериментального звука? Что это за проект вообще?
Егор Ананко: Я занимался электроакустической музыкой, учился в консерватории в Нидерландах на факультете Sonology. Там изучают разные звуковые технологии: программирование, акустику, исследование влияния биологических обратных связей. Например, когда ты звуком возбуждаешь физиологические процессы и регистрируешь отклик человека, его реакцию на интервалы, протяжные звуки и так далее. Там люди смотрят на мир через призму звука.
Впоследствии я вернулся в Россию, и мне предложили в составе оркестра musicAeterna создавать электронные девайсы под конкретные задачи. Так началась лаборатория. Мы стали частью оркестра и отвечаем за современные технологии. Со временем мы начали расширять работу лаборатории, интегрировать туда просветительскую программу для профессионалов и поняли, что основные векторы нашей работы — это полевые записи, программирование звука, сложный цифровой синтез и сборка инструментов. Сейчас мы уже сформировали сообщество саунд-артистов и звукоинженеров.
— Команда складывается из людей, которые работают в разных направлениях. Кто-то чуть более сосредоточен на сборке новых синтезаторов, кто-то больше про полевую запись. Что вас объединило?
Егор Ананко: Художники осваивают разные направления, но на концертах мы собираемся вместе и создаем единое музыкальное поле. У нас довольно характерные взгляды на музыку. Есть определенный сеттинг: мощный звук, пространство и композитор, который формирует искусственное звуковое пространство, интегрируя полевые записи, drone, ambient-истории.
У нас есть своеобразный философский подход к работе со звуком, основанный на наблюдении. Важнейшая часть деятельности — полевая запись: несколько человек одновременно записывают один объект, внимательно слушая друг друга. Полевая запись — это то, как мы понимаем окружающий мир, не вторгаясь в него.
— А с точки зрения слушателя, насколько аудитория сейчас готова воспринимать такую музыку? Нужно ли ее специально настраивать?
Егор Ананко: На мой взгляд, в этой музыке нет ничего сложного. Это лишь возможность для зрителя воображать. Нет ни нарратива, ни голоса, ни определенного семантического пространства. Есть некое абстрактное пространство звука, где слушатель может начать воображать.
И вот здесь для меня происходит важный сдвиг: экспериментальная музыка — вообще не про вкус. Она про открытость сознания. Не зайдет она не тому, у кого «другой вкус», а тому, кто не готов к исследованию. Кто не готов сосредоточиться. Кто не готов слушать без заранее подготовленных оценок.
Алексей Ретинский: Готовым к музыке нельзя быть никогда — в этом весь интерес.
У музыки есть такая опция: она делает глиняный слепок определённого времени и пространства для человека на всю жизнь. Большинство слушателей ждёт от музыки уютного, привычного состояния. И лишь очень малый процент людей ждёт от музыки как раз наоборот — всяческих палок в колёса и подножек, которые выбивают почву из-под ног. А музыка, которой мы занимаемся, именно про это. С нашим восприятием, с нашим познанием, это те самые зыбучие пески, среди которых не на что опереться.
Это звук, который оценивается по другим критериям, нежели любая другая музыка. И тут важно проговорить, что я понимаю под «критериями». Способность оценивать музыку строится на культурных кодах и категориях: гармония и дисгармония, форма, стиль, узнаваемость, жанровая принадлежность и далее по списку. Экспериментальная музыка снимает эту категориальность. Она не предлагает формы для сравнения, не дает точки отсчета, не подсовывает знакомый шаблон, с которым можно свериться. И если говорить честно, мне стало тесно, когда я пыталась думать об этой музыке согласно логике вкуса. Что-то постоянно не сходилось, не укладывалось. В какой-то момент пришлось просто выкинуть для себя само понятие вкуса как нерелевантное.
— Какую роль лаборатория занимает среди всей музыкальной сцены? То есть это все равно чуть более исследовательский проект?
Егор Ананко: Мы транслируем опыт. Даже если это полевая запись, ты работаешь с рекордером. Тебе показывают, где можно найти конкретный звук. Ты его прочувствуешь, пропустишь через себя.
Это задача нашей лаборатории — сделать электронный звук понятным через взаимодействие с ним. Когда ты слышишь абстрактные звуки, это одно. Но когда приходишь на выставку и понимаешь, что этот шар действительно излучает такой звук, ты начинаешь иначе воспринимать электронику. Все эти сложные искусственные структуры на самом деле — лишь проявления электричества. Это тот же реальный процесс, как шум листвы или прибой. Просто он скрыт от наших ушей. Мы не способны воспринимать эти звуки напрямую, но они происходят внутри приборов, внутри разных источников. Мы лишь отображаем этот процесс и говорим о том, что электроника — непосредственная часть нашего мира.
Сам человек сильно изменился: мы стали чем-то между техникой и человеком, если можно так сказать. Мы являемся свидетелями перехода, но не можем оценить его напрямую. Мы не понимаем, как было «до» и как стало «после», потому что всё, о чем мы говорим, на самом деле было сформулировано еще в 1920-х годах. Финальный переход произошёл в 70-х. Сегодня техника лишь удешевляется и становится доступнее. Нам остается наблюдать и осознавать, что мы уже живём в этом мире. Например, все инструменты, которые я использую в цифровом поле, были разработаны ещё в прошлом веке. Если говорить о комьюнити, можно точно сказать: происходит трансформация культуры саунд-арта.
— Если говорить про концерт, завершающий выставку «ЛЭЗ: акустический след»: четыре музыканта реализуют единую композицию или будет понятно, что это разные части?
Егор Ананко: Точно отдельные произведения. У каждого из музыкантов свой взгляд, у каждого свое видение работы с электронной музыкой и работы с академической музыкой.
Иван Ерофеев: Я две недели писал произведение, которое сегодня сыграю. Искренне скажу, не все успел доделать, но глобально доволен. Недельку посидел бы еще с удовольствием.
Было много всего. Много контрастов. Собирал работу вообще из всего: использовал и коллайдер, и блютон, и макс, и спин, и какие-то плагины обычные, голосовые сэмплы — все, что попадалось под руку пытался между собой коннектить, переосмыслять. Поэтому, может быть, работа получилась такой разношерстной. Да, наверное, поэтому. Минута саморефлексии…
Лада Раскольникова: Ключевой частью подготовки к концерту стало создание аналогового синтезатора Dark side of the Moon Unit. Это экспериментальный инструмент на оптических парах, где управление звуком происходит не через обычные потенциометры, а с помощью взаимодействия светодиодов и фоторезисторов. Это дает невероятно плавное, почти «бесшовное» изменение параметров, как будто звук сам дышит и перетекает. Я настраивала его именно на то, чтобы улавливать тончайшие нюансы и переходы — те самые мимолетные состояния, из которых и складывается «акустический след», дополняя его звучание цифровыми ландшафтами из vcv-rack.
«Акустический след» — метафора всего, что находится за порогом явного.
В своей импровизации я наблюдаю за жизнью звука после его явного рождения — его затухание, остаточные явления, артефакты и побочные частоты. Для меня это стало попыткой изолировать, растянуть и изучить эту фазу, превратив её из фона в основной нарратив.
Алексей Ретинский: Что касается меня, я годами занимался многоканальной музыкой, сегодня это квадросистема. Для меня очень важно, что звуком мы можем формировать пространство, выстраивать архитектуру. В сегодняшней пьесе можно услышать, как из артефактов работы скульптора — трений камней, разных текстур, связанных с камнем, формируется звуковая скульптура. Это некий симбиоз визуального искусства, скульптуры и невидимого музыкального фундамента.
Егор Ананко: Дом Радио — это такое место, где электроника и академическая музыка находятся в тесном взаимодействии. Мы придумываем какие-то неочевидные решения для препарации рояля, для новых техник звукоизвлечения. А музыканты образуют музыку, транслируя определенное академическое видение. И в таком симбиозе рождается действительно правдивое представление о звуке и о том, что тебе могут дать огромные порталы звуковой системы, что тебе может дать лимитация человеческого голоса. Мы очень чутко, да, чутко — это правильное слово, относимся ко всем проявлениям музыки: электронной, академической, хоровой, духовной, современной. И это всё является единым полем.
— Что такое хорошая музыка? Если на этот вопрос вообще существует ответ.
Егор Ананко: Возникает два вопроса: что такое хорошая и что такое музыка?
На мой взгляд, всё искусство создано для того, чтобы обнулять собственное время и ощущение себя в пространстве. Хорошая музыка — это момент перехода, некая форма, которая позволяет отбросить представления о внешнем, отпустить себя и просто быть внутри процесса. И чем дольше ты можешь там находиться, тем глубже происходит взаимодействие с самим собой. Ты можешь забыть, кто ты, зачем ты, где ты, кто рядом с тобой, и наслаждаться гармонией внутреннего и внешнего.