Социальная архитектура: инструмент, у которого нет нейтральной позиции

В 1853 году барон Жорж Эжен Осман получил от Наполеона III задачу, которая звучала просто: модернизировать Париж. Город задыхался – перенаселённый, нечистотный, средневековый. Да и холера возвращалась с упорством кредитора.

За семнадцать лет Осман снёс тысячи домов, проложил широкие бульвары, построил канализацию, создал парки. Результат – город, в который до сих пор влюбляются миллионы людей.

Но у инициативы было двойное дно. Узкие улицы старого Парижа идеально подходили для баррикад – между 1830 и 1848 годами город пережил семь вооружённых восстаний. Широкие прямые бульвары решали не только санитарную задачу: по ним можно было быстро перебрасывать войска и стрелять картечью, не рискуя увязнуть в лабиринте переулков. Казармы, размещённые в ключевых точках, довершали картину.

Двадцать пять тысяч человек, в основном бедняки, были выселены на окраины. Кварталы, где поколениями складывались соседские связи, перестали существовать. Зато город стал красивее, здоровее и значительно управляемее. Революция в новом Париже сделалась если не невозможной, то логистически очень неудобной.

Осман, кстати, не был архитектором. Он был префектом. Чиновником. Человеком, который мыслил не фасадами, а структурами и указаниями сверху. И именно поэтому его проект не про градостроительство. Точнее, не только про него. Это первый задокументированный случай, когда физическое пространство было целенаправленно использовано для перепроектирования социальных отношений. Возвышенное чувство красоты и холодный механизм контроля слились одном проекте.

С тех пор инструменты изменились. Камень уступил место институтам, коммуникациям, цифровым платформам, образовательным стандартам. Но логика осталась: тот, кто проектирует среду, в которой люди живут, общаются и принимают решения, – проектирует само общество. Иногда осознанно, иногда нет. Иногда во благо общества, иногда – отдельных лиц. Нередко – и то, и другое одновременно, что, пожалуй, и раздражает больше всего.

Сегодня это называют «социальной архитектурой». В 2025 году в России термин получил официальный статус, собственный институт, магистерские программы в ведущих вузах и кадровый конкурс на президентской платформе. Скорость институционализации впечатляет. Но прежде чем обсуждать новый инструмент, стоит разобраться, как устроены инструменты подобного рода вообще. Потому что у них есть одна общая черта: витрина всегда значительно меньше самого магазина.

Этаж первый: здесь проектируют благо

Справедливости ради, нужно начать с того, что на витрине выставлены отнюдь не муляжи. Там стоят вполне настоящие вещи.

В 2025 году в России стартовал «Конкурс социальных архитекторов», организованный ЭИСИ, платформой «Россия – страна возможностей» и Президентской академией. С сентября того же года магистерские программы по социальной архитектуре запущены в МГУ, Финансовом университете и РГГУ, готовится программа в СПбГУ. Конкурс на место в МГУ составил около десяти человек – цифра, которая для нового направления говорит о реальном спросе, а не о бюрократическом формализме. В феврале 2026 года создан Институт социальной архитектуры. Во главе – профессор факультета политологии МГУ Сергей Володенков. Методологической основой стала работа начальника управления администрации президента по мониторингу и анализу социальных процессов Александра Харичева.

Декларируемая логика прозрачна и, в общем-то, разумна. Общество меняется быстрее, чем институты успевают адаптироваться. Геополитика, демография, технологические сдвиги – всё это перекраивает социальную ткань. Традиционные инструменты управления запаздывают. Нужны люди, которые умеют проектировать социальные изменения: не реагировать на кризис, а работать на опережение. Ключевой тезис Володенкова – «социальная реальность не задана раз и навсегда», её можно и нужно целенаправленно проектировать. При этом подчёркивается принципиальное отличие от западной «социальной инженерии»: архитектор не конструирует поведение, а создаёт условия, в которых люди сами выстраивают отношения и сообщества.

В этом терминологическом разведении, кстати, есть резон, выходящий за рамки риторики. Слово «социальная инженерия» сегодня безнадёжно узурпировано кибербезопасностью: для современного читателя это фишинг, «служба безопасности банка» и коды из СМС. Термин, которым Карл Поппер когда-то описывал постепенное улучшение общественных институтов, теперь означает развод пенсионера по телефону. «Архитектура» же точна и по сути: инженер воздействует на человека, архитектор проектирует среду, в которой человек живёт. Так что выбор слова, на мой субъективный взгляд, подходящий. Вопрос, как всегда, в том, насколько зданию соответствует чертёж, – и к нему мы вернёмся этажом выше.

На практическом уровне: конкурсы лучших муниципальных проектов, грантовые программы, благоустройство, вовлечение волонтёрских сообществ, образовательные инициативы. Абсолютно конкретные вещи, у которых есть конкретные бенефициары: жители городов, студенты, местные сообщества. Отрицать их полезность – значит подменять анализ предубеждением.

Когда мы в образовательных проектах проектируем экосистему, где вуз, корпорация и регион начинают работать как связанная система, – мы, по сути, занимаемся тем же самым. Соединяем людей, которые по отдельности не могут решить задачу, в конфигурацию, где решение становится возможным. И мерило качества здесь простое: стало ли лучше тем, ради кого это затевалось, – студентам, жителям региона, специалистам, которые получили шанс не уезжать. Это социальная архитектура в чистом виде. На этом уровне она работает и приносит пользу, когда сделана ради людей, а не ради отчёта о людях.

Вопрос в том, что любой этаж имеет потолок. А за потолком, как водится, есть ещё один этаж, у жителей которого свои задачи и подходы.

Этаж второй: «Здесь проектируют управляемость»

В Австрии 99,98% граждан являются донорами органов. В Германии – всего 12%. Две соседние страны, близкая культура, сопоставимый уровень жизни. Разница лишь в одной строке формуляра. В Германии нужно поставить галочку, чтобы стать донором. В Австрии нужно поставить галочку, чтобы отказаться. Никакого принуждения. Никаких штрафов. Просто кто-то спроектировал бланк так, что «правильный» выбор стал выбором по умолчанию. Гениально, гуманно, но и немного жутковато.

Этот пример уже двадцать лет кочует по учебникам поведенческой экономики как триумф «мягкого подталкивания». Но у триумфа обнаружилась изнанка. Свежее исследование, опубликованное в PNAS Nexus, показало, что в странах, перешедших на систему «отказ по умолчанию», число посмертных доноров выросло статистически незначимо — на 7%. Зато число прижизненных доноров упало на 29%. Механизм оказался контринтуитивным: когда люди знают, что «все и так доноры», мотивация к осознанному поступку исчезает. Галочка решила проблему формально – и уничтожила то, что было в ней самым ценным: свободно принятое решение помочь другому человеку. Архитектура выбора вытеснила сам выбор.

Добро пожаловать на второй этаж.

Здесь уже про то, как устроена среда, в которой решения «принимаются сами». Ричард Талер и Касс Санстейн назвали это choice architecture – архитектурой выбора. С 2010 года, когда в Великобритании появилась первая государственная Behavioural Insights Team (BIT), так называемые «nudge units» – подразделения поведенческого дизайна – расползлись по правительствам сотен стран. Они повышают собираемость налогов, увеличивают пенсионные накопления, сокращают потребление электричества. И делают это без единого нового закона, просто перестраивая формуляры, уведомления и порядок пунктов в меню. Перестройка дома законов не понадобилась, достаточно было правильно расставить мебель.

Обратите внимание на границу, которая здесь пролегает. На первом этаже архитектор строит детскую площадку и дети там играют. На втором он проектирует среду так, чтобы дети и взрослые ходили, например, только направо, думая, что это их собственный свободный выбор. Хотя налево вы не пошли только потому, что дверь туда не так бросается в глаза. Формально вас никто не ограничил. Фактически за вас уже решили, что считать нормой.

Именно здесь начинают обнажаться швы реальной конструкции. Институт социальной архитектуры декларирует: «Мы не социальные инженеры. Мы создаём условия, в которых люди сами захотят строить отношения и сообщества». Формулировка красивая. Но посмотрите на учебные планы магистратур, которые готовят будущих социальных архитекторов: GR-анализ политико-управленческих систем, консультирование в политических кампаниях, массовые коммуникации и политтехнологии, психология публичной коммуникации. Это не инструментарий садовника, терпеливо создающего условия для роста. Это инструментарий управления восприятием. Качественный, профессиональный и честно описанный в открытых источниках. Просто расположенный этажом выше, чем витрина.

И это никакое не разоблачение. Любое государство, которое работает с обществом, использует инструменты второго этажа. Британские nudge units ровным счётом из той же категории. Сингапурские этнические квоты в жилых домах, где каждый жилой комплекс обязан отражать этнический состав страны, – тоже. Вопрос не в том, существует ли второй этаж – он существует всегда и везде. Вопрос в том, в чьих интересах он действует и насколько честно первый этаж описывает второй. Когда разрыв между витриной и реальным устройством невелик, система работает на общество. Когда он нарастает – система начинает работать на себя.

Один из экспертов сформулировал это в комментарии «Ведомостям» с редкой для публичного поля прямотой: без долгосрочного стратегического планирования социальная архитектура рискует стать «просто латанием дыр, тактикой, а не стратегией, манипулятивной технологией, а не реальным инструментом проектирования будущего». Тут мы видим позицию представителя экспертного сообщества, которое сопровождает проект, то есть находится на втором этаже, с которого явно виднее.

В игре Го есть фундаментальное различие, которое я люблю приводить в качестве аналогии, и здесь оно снова точно ложится на суть. Территория – это то, что ты уже контролируешь: очки, которые можно пересчитать прямо сейчас. Влияние – потенциал позиции, способность камней воздействовать на будущие события, даже если они пока не огорожены стенами. Новичок захватывает территорию. Мастер сначала строит влияние, а территория приходит потом как следствие.

Первый этаж социальной архитектуры – это территория: конкурсы, институты, магистратуры, проекты благоустройства. Конкретное, измеримое, предъявимое. Второй этаж – это влияние: формирование среды, в которой определённые решения, ценности, модели поведения становятся «естественными». Не обязательными, а просто расположенными на пути наименьшего сопротивления. А сильнейший игрок тот, чьё влияние незаметно. Но именно поэтому за ним стоит наблюдать внимательнее всего.

Третий этаж: когда туман скрывает часть здания

Есть и третий этаж. Тот, где те же самые инструменты: проектирование среды, формирование «естественных» моделей поведения, архитектура выбора, – применяются не для строительства своего общества или общественного института, а для демонтажа чужого.

Дезинформационные кампании, атомизация сообществ, систематический подрыв доверия к институтам, создание искусственных расколов по линиям, которые в обычное время остаются невидимыми, – всё это тоже социальная архитектура. С тем же инструментарием, но с противоположным знаком. И с одной неприятной особенностью: чем лучше вы научились проектировать социальные связи, тем точнее вы знаете, где и как их разрушить.

Но это тема для отдельного разговора. И лучше бы этот этаж оставался всегда пустым.

Вернёмся к зданию (или зданию, или чертежу здания) в целом.

Социальная архитектура сама по себе не хорошая и не плохая. Это технология, инструмент. Причём инструмент, у которого нет нейтральной позиции: любая среда кем-то спроектирована, и отсутствие проекта тоже проектное решение, просто непризнанное.

Париж Османа был спроектирован и для красоты и для картечи одновременно. Сингапурские жилые дома спроектированы для межэтнического мира и для тотального контроля состава населения одновременно. Австрийский формуляр донорства спроектирован для спасения жизней, но и непредвиденно подорвал мотивацию тех, кто готов был спасать их осознанно.

У всех этих историй есть одно сходство. Тот, кто проектирует среду, определяет коридор возможного. Часто, формально, не запрещает, а делает одни двери заметными, а другие – сливающимися со стеной. И чем профессиональнее архитектор, тем меньше жильцы задумываются о том, что план этажа мог быть другим.

Единственное, что делает эту конструкцию безопаснее, – прозрачность чертежа. Вопрос не «кто проектирует». Формально это всегда будет государственная структура, бизнес, НКО; других официальных заказчиков у зданий такого масштаба не бывает. Вопрос «для кого проектирует», «кто конечный бенифициар» и «видны ли чертежи тем, кто живёт внутри». Потому что здание, план которого засекречен от жильцов, рано или поздно начинает работать не на тех, кто в нём живёт, а на тех, кто его обслуживает.

А здание, построенное ради людей и открытое для их взгляда, работает долгосрочно в интересах страны.

Осман, к слову, закончил плохо. Его отправили в отставку, когда расходы на перестройку Парижа перестали поддаваться объяснению. Город остался. Архитектор оказался расходным материалом собственного проекта. Впрочем, это тоже типичный системный эффект. И, пожалуй, вполне справедливый.