October 26

Черновик 25 главы (рабочее название "Инструменты травли")

Объективно, цель травли — унизить, контролировать, причинить боль. Для социального существа самым унизительным и болезненным является негативное отношение группы, даже когда оно выражено в лишении права на диалог, изоляции от коллектива, критике и негативной оценке жертвы, её слов и поступков, создании слухов, сплетен и мифологии о жертве.

Групповая динамика

Мы эволюционировали в группах, и будучи социальными существами, нуждаемся в принятии. В любой социальной группе принятие является базовой опцией и в здоровом обществе принятие ничем не обусловлено, тогда как в травмированном насилием обществе сама суть принятия упрощена или искажена.

Принятие

Групповая динамика запускает процессы ингруппового фаворитизма, когда принадлежность к группе порождает аутгрупповую дискриминацию. В результате, нетерпимость и враждебность становятся частью социальной идентичности группы и принятие обуславливается постоянным ощущением, что в случае несогласия с неформальными лидерами и навязанным ими общественным мнением, последует давление группы, наказание или исключение из неё. То есть насилие. Как следствие, из-за упрощения и искажения восприятия, у травмированных насилием людей главной ценностью является принадлежность к их группе. Такое поведение прослеживается в любом агрессивном сообществе: детские банды, бьющие людей за то, что они не с этого района, настоящие мужики, которые бьют других людей за то, что они ненастоящие мужики, фанаты, избивающие других, за то, что кто-то не болеет за их клуб, военные, убивающие за Родину.

Диалог

Диалог в такой группе подменяется игрой, цель которой подтвердить свою принадлежность к группе и поднять свою самооценку. Без настоящего диалога участники группы не могут скорректировать своё поведение относительно своего сложного мироощущения, а такая группа всегда требует от нас понятности и предсказуемости прямо сейчас. Более того, согласно теории социальной фасилитации Зайонца, групповая динамика усиливает выполнение простых задач, но мешает сложным, что в совокупности с тенденцией насилия к упрощению, вместо поощрения сложной индивидуальности, приводит участников группы к поощрению конформности и в конечном счёте к деиндивидуации. Ингибиция в сложных задачах и диалог приводят к снижению эффективности группы и конфликтам, тогда как фасилитация в простых задачах увеличивает сплочённость, поэтому участникам группы комфортнее стремиться к упрощению.

Стадное чувство

Простым языком этот аспект групповой динамики называют «стадным чувством». Эрих Фромм писал: «Для индивида настолько жизненно важна стадность, что стадные взгляды, верования и чувства составляют для него большую реальность, чем то, что подсказывают ему его собственные чувства и разум.» Поддаваясь стадному чувству, члены группы приходят к общему знаменателю, но не к сложному, требующему диалога и безусловного принятия, а к поверхностному, простому и понятному, основанному на сохранении контроля любой ценой, даже за счёт рациональности. Теряя чувство личной ответственности за происходящее, люди разрывают эмоциональную связь с результатами их деятельности, и оставив только те слагаемые, что вписываются в новую упрощённую картину, перестают воспринимать происходящее в группе критически и реагировать адекватно. Люди воспринимаются нами, как вещи и функции, взаимодействие упрощается до уровня «конкурент/выгодный партнёр», и мы попадаем в порочный круг: в плоском, ограниченном социальной группой мире, сложно научиться видеть глубину, а без этого навыка мы будем продолжать воспроизводить и укоренять плоский мир.

Инстинкт

Сотни тысяч лет мужчины насиловали женщин и другого способа продолжить род человечество не знало, но мы развили в себе эмпатию, научились контролировать свои эмоции и больше не считаем такой подход правильным и естественным. Тоже самое и с групповой динамикой, которая тысячи лет назад помогала нам дистанцироваться от последствий наших поступков и не связываться с ними эмоционально, при этом направляя эту эмоциональную связь на группу, чтобы сплотиться против доисторических хищников и защитить популяцию, не испытывая при этом угрызений совести за убийство живого существа, кем в сущности и являлся этот хищник. Сегодня этот древний инстинкт применяется нами хаотично и неконтролируемо. Эмоционально связывая нас с группой, он снимает с нас ответственность за наши действия и лишает нас сострадания к жертвам нашего насилия, защищая нас только от травмирующей информации о наших собственных поступках.

Валидация

В процессы групповой динамики встроен ещё один очень важным механизм, позволяющий группе не чувствовать ни личную, ни коллективную ответственность за действия группы. В поисках общего знаменателя члены группы оправдывают действия друг друга в поисках оправдания их собственных действий. Сама по себе валидация — это способ персоны привести внешнее в соответствие внутреннему. Коллективная же валидация — это признание, подтверждение или придание легитимности действиям, чувствам, позициям или идентичности всей группы. Валидация сама по себе не подразумевает ничего деструктивного, но в рамках групповой динамики группа подтверждает свою правоту, морально оправдывает себя и убеждает себя, что действует справедливо даже когда это нет так. Для человека очень важно получать моральное одобрение, подтверждение собственной правоты, даже если речь идёт не об аргументах, а о реакции группы, о «социальном доказательстве». И таким образом социальная валидация становится основным механизмом групповой динамики, превращаясь из инструмента ориентирования в социальной среде в групповой ритуал подтверждения своей правоты.

Отказ в диалоге

Диалог подразумевает признание собеседника участником общей для обоих реальности. Ты говоришь с человеком исходя из глубокого убеждения, что даже если тебе об этом ничего не известно, у твоего собеседника всё равно есть переживания, намерения, логика, право на объяснение и возможность быть услышанным. Цель диалога — нормализация отношений и решение общей проблемы, поэтому он требует времени, внимания и готовности допустить, что собственная картина происходящего может измениться. Диалог противоречит самой сути травли, поэтому соучастники системно используют отказ от диалога, как основной её инструмент. Он лишает жертву возможности влиять на происходящее, прояснять смысл своих действий, защищать границы и восстанавливать связь. При этом формально общение может продолжаться: слова произносятся, реплики звучат, но диалога не возникает. Такое взаимодействие называется игрой. Жертва хочет мира, соучастники — победы, поэтому пока жертва обращается к соучастникам, как Я-Взрослый к Я-Взрослому, соучастники отвечают ей, как Я-Родитель Я-Ребёнку. Цель любой их игры — подтверждение ролей. Поэтому, чтобы не проиграть, соучастники следуют скрытому сценарию, исход которого предрешён.

Самая первая игра начинается в момент, когда жертва хочет объясниться и решить всё миром. Она подбирает слова, уточняет формулировки, ищет подходящий момент. Жертва верит, что непонимание случайно и может быть устранено при помощи диалога. Форма коммуникации между жертвой и соучастниками внешне действительно напоминает диалог, но не содержит его сути. Диалог требует признания субъектности, которая представляет для соучастников угрозу. Если жертву слышат, она перестаёт быть удобным объектом для проекций. Отказ от диалога позволяет сохранить упрощённый образ, в который легко вписывается любое обвинение. Это снижает тревогу, ведь так не приходится сталкиваться с сомнениями, не нужно пересматривать собственную роль, или выдерживать сложные чувства. Коллективная версия происходящего остаётся стабильной. Напряжение снижается за счёт исключения источника дискомфорта. Вместо работы с конфликтом происходит его заморозка через вытеснение.

Совсем скоро у жертвы появляется растерянность. Попытки говорить не дают результата и у неё возникает ощущение, что она недостаточно открыта. Чувствуя, что коммуникация возможна, жертва демонстрирует, что не собирается нападать, что готова на уступки, лишь бы решить всё миром. Она открывается и соучастники используют это как уязвимость, делая жертве ещё больнее. Жертва начинает анализировать собственный тон, эмоции, поведение. Она ищет ошибки, которые могли вызвать такую реакцию. Это истощает и разрушает её внутреннюю опору. Жертва всё меньше доверяет себе и всё больше демонстрирует своё доверие соучастникам, в надежде, что те не причинят боли тому, кто на них рассчитывает. Это не помогает и со временем у жертвы формируется выученная беспомощность. Попытки говорить сокращаются. Человек замолкает, чтобы не усиливать боль. Внешне это выглядит как отстранённость или «закрытость», что затем соучастники используют как новое обвинение.

В конце каждой игры, соучастники обманывают доверие жертвы, и осознав невозможность защитить себя, она получает глубокую травму, её эмоциональные ресурсы истощаются и начинается ПТСР.

В травле игры выполняют важную функцию. Они позволяют соучастникам сохранять ощущение правоты, контроля и принадлежности к группе, избегая прямой ответственности за насилие. Зрители часто ощущают напряжение и неловкость, они испытывают сочувствие, но боятся вмешательства. Когда наблюдатель видит, что диалога нет, он предпочитает объяснять это «сложным характером» жертвы или «неподходящим моментом». Диалог с жертвой требует занять позицию, а позиция может нарушить отношения с группой. Молчание кажется менее рискованным. Часть зрителей рационализирует происходящее. Это снижает внутренний конфликт, но усиливает изоляцию жертвы.

Когда жертва пытается прояснить ситуацию, она говорит с соучастниками о конкретных действиях, словах или последствиях. В ответ соучастники уходят от темы, меняют фокус и ракурс, ссылаются на абстрактные принципы или коллективное мнение. Ей отвечают не на то, что она сказала, а на то, что удобно услышать. Теряется сложность. Реплики переформулируются, упрощаются, доводятся до абсурда. Предмет разговора подменяется. Смысл смещается с фактов на её личность, тон, мотивы. Разговор всегда превращается в обсуждение того, почему с ней «невозможно говорить». Всё это игра, смысл которой в том, чтобы бесконечно уходить в частности, отвлекая внимание от целого.

Игры, в которые играют люди

Одна из самых распространённых игр — «Я просто спрашиваю». Жертве задают вопросы, которые не предполагают ответа. Любой ответ используется как подтверждение заранее принятого вывода. Вопросы звучат нейтрально, но уже содержат выводы и допущения, а интонация и контекст делают их обвинительными. Попытка уточнить рамку вопроса и сформулировать более аутентичный, интерпретируется как уход от ответа, а любой ответ звучит как оправдания, которые только усугубляют положение жертвы.

В игре «Ты всё неправильно понял» реальность жертвы обесценивается через переопределение смысла происходящего. Эмоции объявляются преувеличением, реакции — неадекватными, восприятие — искажённым. Любая попытка описать опыт сталкивается с корректировкой: «на самом деле всё было иначе».

Игра «Это просто обратная связь» предполагает легальные унижения, обесценивание и обвинения в адрес жертвы. Ей предлагается воспринимать насилие как помощь, и несогласие с такой «обратной связью» трактуется как токсичность или неспособность к развитию и изменениям.

Другая игра — «Мы хотим разобраться». Эта фраза создаёт иллюзию открытости, но за ней следует либо монолог группы (обсуждения с опровержениями за спиной жертвы), либо игра в «Мне нечего тебе сказать». Жертве дают высказаться, не реагируя на содержание. Сказанное не влияет на выводы, не меняет решений и не учитывается в дальнейших действиях. Сам факт высказывания используется как доказательство того, что «ей дали слово».

В игре «Мы очень хотим разобраться» жертве дают слово, чтобы услышать что у неё есть в свою защиту, и придумать, как опровергнуть её слова или использовать их для усиления травли. Любой ответ жертвы искажается, вырывается из контекста, и служит подтверждением нарратива соучастников. Жертву обвиняют в том, что это она придумала альтернативную версию реальности, и мешает порядочным людям разобраться в ситуации.

Игра «Мне нечего тебе сказать», когда жертву просто игнорируют, очень распространена в прогрессивных сообществах. Формально никто в разговоре не отказывает, но фактически на контакт больше никто не идёт. Молчание создаёт вакуум, в котором жертва начинает сомневаться в своей адекватности.

В рамках игры «Мне есть что тебе сказать», вместо ответа соучастник наоборот перегружает жертву потоком второстепенной информации, деталей, поверхностных фактов, не меняющих суть дела, из-за чего суть вопроса забывается, жертва устаёт, теряет нить разговора и ощущение, что её слышат.

Ещё очень часто, после игры «Мы хотим разобраться», соучастники эмитируют диалог через посредников. Это игра «Мы знаем достаточно». Слова жертвы передаются искажённо или вырванными из контекста. Ответы возвращаются в виде интерпретаций, а не прямых реплик. Соучастники оправдывают отсутствие контакта с жертвой тем, что получили все необходимые для выводов ответы из сторонних источников. Это усиливает ощущение отчуждения и беспомощности у жертвы: ей не задавали уточняющих вопросов и она видит, что выводы, основанные на обрывочной информации, противоречат реальности, но ничего с этим сделать не может. Жертва пытается объясниться, но её либо некому слушать, либо начинается новая игра, перекладывающая ответственность за дезинформацию на жертву.

Ещё одна распространённая игра — «Ты слишком чувствителен». В ней соучастники переводят внимание с совершаемого насилия на особенности психики жертвы. Боль интерпретируется как преувеличение и попытка вызвать эмоции, а попытка защитить себя, как эмоциональная нестабильность. Проблема переносится с самого взаимодействия на личность жертвы. Это позволяет соучастникам ничего не менять в своём поведении, одновременно формируя у жертвы ощущение собственной дефектности. Со временем она начинает сомневаться в адекватности своих реакций, подавлять эмоции, стыдиться боли и стремиться стать «менее чувствительной», что только усиливает её уязвимость перед соучастниками.

В похожей игре «Ты сам это спровоцировал» насилие оправдывается через поиск причины в действиях жертвы. Любое её слово, жест, интонация задним числом объявляются триггером агрессии. Это создаёт иллюзию справедливости, мол, раз была причина, значит насилие обосновано. В результате жертва оказывается в ловушке тотального самоконтроля, постоянно анализируя своё поведение в поисках ошибок. Но так как правила игры постоянно меняются, избежать обвинения невозможно. В итоге человек теряет ощущение предсказуемости мира и безопасности собственного существования в группе.

В игре «Ты душный» соучастники через юмор маскируют агрессию под непринуждённое, игривое и безобидное общение. Любая попытка жертвы обозначить свою боль наталкивается на обвинение в отсутствии чувства юмора и занудстве. Смех превращается в инструмент социальной дрессировки: он показывает, что именно в группе считается допустимым, а что нет. Жертва оказывается перед выбором: либо терпеть унижение и оставаться включённой, либо отстаивать границы и быть исключённой. Таким образом, юмор становится мощным механизмом социального принуждения.

В игре «Ты токсичный» ответственность за напряжение перекладывается на того, кто пытается назвать происходящее. Любая попытка прояснить конфликт объявляется источником дискомфорта, а свидетель или жертва — токсичными. Таким образом, сама рефлексия становится запрещённой. Группа защищает иллюзию гармонии ценой вытеснения реальности. Жертве внушается, что её боль — это проблема, а не симптом разрушительных процессов. Эту игру ведут и против свидетеля, которого пытаются изолировать от травли, чтобы он не мешал соучастникам формировать нарратив.

Игра «Это я ещё ничего не сделал» строится на скрытой угрозе и формально звучит как оправдание соучастника, но в подтексте присутствует предупреждение: если жертва не перестанет сопротивляться изоляции, станет хуже. В этом сценарии агрессия выносится за рамки текущего момента и превращается в потенциальную санкцию. Жертва оказывается в состоянии хронической тревожной готовности к очередному удару в спину, вынужденной угадывать настроения группы, чтобы не спровоцировать усиление давления. Самым безболезненным кажется путь самоизоляции, но в последствии она влияет на жертву более негативно, чем «социальная смерть», потому что по-сути представляет собой социальное самоубийство.

В игре «Опять ты начинаешь» любое возвращение к болезненной теме используется как доказательство «зацикленности» жертвы. Её попытки осмыслить происходящее трактуются как навязчивость, драматизация, застревание в негативе и завышенное чувство собственной значимости. Тем самым группа избегает необходимости признать системный характер происходящего, переводя проблему в плоскость личных разборок.

Игра «Все так считают» апеллирует к ложному консенсусу. Даже если соучастник говорит от себя, он оформляет позицию как коллективную. Это усиливает давление и создаёт у жертвы ощущение тотального одиночества. Человек сталкивается не с отдельным собеседником, а с безличной массой, и это подавляет его способность к сопротивлению.

Наконец, одна из самых разрушительных игр — «Что было — то было». После очередного витка насилия соучастники как бы «отпускают» произошедшее, чувствуя себя милосердными и снисходительными. Жертва осознаёт, что любая попытка осмыслить травму, интегрировать опыт и восстановить справедливость, может быть воспринята ими, как неблагодарность или даже контрнаступление. Жертва сколько может притворяется, что ничего не было, подавляет свою боль и непроговорённую обиду. Каждая попытка поднять тему вызывает давление группы, каждый новый эпизод оказывается вырванным из контекста, что делает невозможным распознавание системной динамики. Жертва вынуждена снова и снова входить в цикл надежды и разочарования, истощая свои эмоциональные ресурсы. Однажды травля возобновляется и все игры начинаются сначала.

Существуют и другие, и все они создают иллюзию коммуникации при фактическом отказе от диалога. Взаимодействие продолжается, но его структура выстроена так, что жертва в нём не является равноправным участником. Её опыт не признаётся реальным, её слова не влияют на ход событий, её границы не учитываются. Это превращает коммуникацию в психологическую ловушку, где любое движение лишь глубже затягивает петлю. Попытки добиться диалога разрушают у жертвы чувство реальности, происходящее в играх подрывает доверие жертвы к собственным ощущениям, формирует у неё выученную беспомощность и экзистенциальную усталость. Человек постепенно перестаёт верить, что возможен иной способ взаимодействия, и возникает одна из самых глубоких травм, наносимых травлей: утрата веры в возможность подлинного диалога как такового, с кем бы то ни было.

Игровая карта

Во всём, что мы делаем всегда важна цель. Цель игры и цель диалога противоположны. Личное и публичное обсуждение тоже преследуют разные цели. Разговор о человеке и разговор с человеком — тоже.

Часто люди внутренне стремятся к одному, но снаружи совершают действия, которые хоть и кажутся им уместными, но ведут к противоположному результату. Жертва пытается объясниться — это усиливает травлю. Свидетель спорит с соучастниками — усиливает травлю. Технический соучастник пишет нейтральный пост — усиливает травлю. Зритель не хочет провоцировать агрессию и молчит — усиливает травлю. Человек искренне хочет разобраться, но отделяет предмет разговора от того, в каких условиях этот разговор ведётся, и таким образом тоже усиливает травлю.

Желание разобраться само по себе не приближает человека к реальности. Оно становится исследованием только при условии если человек готов изменить собственную картину мира. Для этого он постоянно сверяется с картой, проверяет свои выводы, разговаривает со всеми участниками происходящего, допускает возможность собственной ошибки, различает факты и интерпретации, учитывает динамику, не торопится с выводами и сохраняет неопределённость до самого конца. Его интересуют не мнения, а устройство самой ситуации.

Если желая разобраться человек не учитывает динамику — начинаются игры.

Внешне оба процесса выглядят одинаково, в обоих случаях человек говорит «я хочу разобраться», но в первом случае он уменьшает власть группы над человеком, во втором — увеличивает. Основная сложность в том, что если динамика уже сложилась, то для самого собеседника оба процесса будут выглядеть одинаково не только внешне, но и внутренне тоже.

Любой диалог включает несколько взаимосвязанных уровней. Содержательный уровень отражает факты и мысли. Эмоциональный уровень связан с переживаниями, сопровождающими речь. Мотивационный уровень раскрывает потребности и намерения. Контекстуальный уровень включает отношения, социальные рамки и общую историю взаимодействия.

Если какая-то динамика уже существует, она неизбежно заменяет собеседникам контекстуальный уровень, и если никто с этим не работает, то она вносит существенные коррективы и в мотивационный. Разбирательства очень ресурсозатратны, и психика экономит на рефлексии, поэтому человек просто не замечает, как превращает собеседника из участника разговора в объект наблюдения и исследует его наравне с событиями. Карта реальности — представление человека о личности жертвы. Но начинается игра и её подменяет игровое поле. Дальнейшая игра ведётся на эмоциональном уровне, запускается эмоциональное рассуждение и содержательный уровень становится почти полностью ему подчинён. В такой динамике любой новый факт достаточно оценить по критерию «подтверждает ли он уже существующее представление о личности жертвы». Если подтверждает — его легко принять. Если противоречит — нужно искать объяснение, которое позволит сохранить прежнюю картину мира.

Причём сам факт можно не менять, потому что важно не что произошло, а как об этом говорят и главное — для чего. Из-за этого предмет разговора постоянно незаметно смещается с поступка, факта или события на мотив, личные качества и характер человека, которые невозможно проверить. Вместе с представлением о событиях собеседник формирует представление о личности, которое, в свою очередь, начинает объяснять любые новые события. Достаточно однажды сформулировать чей-то мотив, и любое его объяснение начинает выглядеть подтверждением этого мотива. В итоге получается карта, где объёмная личность и многослойный контекст упрощены до плоского изображения. Карта всегда проще территории. Она её упрощает, в этом и смысл. И она полезна до тех пор, пока человек помнит, что держит в руках карту. Это помогает ему ориентироваться. Но во время травли карта заменяет территорию и любое несовпадение между человеком и его образом начинают считать ошибкой человека, а не ошибкой карты.

Нам тяжело понять даже себя, а чужая душа и вовсе — потёмки. Но жертву группа видит насквозь. Она понятна, предсказуема, на любой её аспект можно показать пальцем и объяснить. Для них это просто лист бумаги с нанесёнными на него линиями. Группа закрепляет за собой исключительное право на составление и обладание единственной картой, и чтобы сохранить его, вынуждена присвоить себе и право описывать внутренний мир другого человека. Вместо действий они обсуждают намерения, вместо конкретных слов — скрытые мотивы. Человек говорит одно, а окружающие, сверяясь по карте, уверенно объясняют, что на самом деле он хотел сказать, зачем он это сказал и какую цель преследует. И в этой логике любая попытка жертвы объяснить свои мотивы является просто попыткой скрыть «настоящие». Карта личности требует объяснять поступки через внутренние качества человека. Но внутренний мир недоступен наблюдателю. Поэтому группе приходится достраивать его самостоятельно. Уверенность, что внутренний мир другого человека понятен собеседнику лучше, чем ему самому в психологии называется «чтением мыслей». Никто не знает чужие мотивы, просто без придуманных мотивов карта личности перестаёт работать. Это одна из самых разрушительных форм лишения субъектности, потому что человек утрачивает право определять смысл собственных поступков.

Поскольку такая конструкция уже не зависит от слов жертвы, разговор перестаёт быть диалогом. Формально за жертвой сохраняется возможность объясниться, но содержание этих объяснений перестаёт иметь значение, потому что исчезает возможность изменить отношение к себе.

Кошка не соревнуется с мышкой, она просто играет со своей жертвой. Разговор больше не исследует общую реальность, а воспроизводит существующую систему отношений. То есть становится игрой.

Игровые ходы

Никто не говорит: «Я сейчас начну психологически тебя подавлять». Человек скорее скажет: «Я просто спрашиваю» и это будет его оправдывать. Задавать вопросы же не запрещено.

Вообще слово «оправдание» буквально означает «делать что-либо правдой». Пока внутренне кто-то искренне желает понять другого, изменить своё мнение, то в рамках сложившейся динамики, внешне он может совершать действия, направленные только на сохранение своего мнения. Делать что-то правдой или демонстрировать правильность чего-то, то есть — оправдывать, имеет смысл только в рамках приведения внешнего в соответствие внутреннему, вне какой-либо динамики. Но когда такое приведение становится формальностью — мы делаем первый игровой ход. Каждый такой ход — небольшая самостоятельная игра.

— Почему ты это сделал?

— Потому что [причина].

— Нет, настоящая причина другая.

Спрашивающий ищет не ответ, а подтверждение заранее принятого вывода. Если ответ не меняет мнение собеседника, то это не вопрос, а обвинение. Такие небольшие повседневные игровые ходы — основа токсичного общения.

Играя в «Я просто хочу разобраться», человек думал, что готов допустить возможность собственной ошибки, но когда дошло до разговора, оказалось, что не готов. В его картине мира он заранее знает, кто виноват, зачем ты это сделал и что чувствуешь, потому что это согласуется со всей остальной картиной. Чаще всего, человек даже не осознаёт, что не готов отказаться от своей картины мира. На кону оказывается когерентность, и тут уже не до разбирательств. Главная цель теперь — подтвердить собственную версию и «разбирательство» становится просто процедурой её подтверждения. Внешне всё выглядит так, будто человек действительно нашёл ответ, и оказался прав. Внутренне это не выглядит уже никак, потому что человек в этом вопросе закрылся от самого себя и утратил с контакт с собой.

Чтобы вопрос остался вопросом, тот, кто задаёт его, должен привести в соответствие внутреннюю мотивацию и внешний контекст. Тот, кто сохраняет связь между ними, испытывает дискомфорт от этого несоответствия, и либо меняет внешнее поведение, либо меняет внутреннюю мотивацию, либо находит оправдание своим действиям и ничего не меняет.

Если человек действительно сообщает факты или делится чувствами через я-высказывания, это обычный разговор. Но когда он играет в «Я просто говорю правду», под видом правды он определяет чужие чувства, мотивы, намерения и личность: «Ты специально это сказал.», «Ты опять манипулируешь.», «Ты просто хочешь внимания.» — в этой игре жертва вынуждена играть с автором её личности. Защититься в этой игре нельзя, потому что автор может переписать правила по ходу игры.

Человек может заботиться о ком-то, но забота сохраняет свободу другого. В игре «Я просто переживаю за тебя» свободу заменяет контроль. Если после разговора человек чувствует, что обязан согласиться, оправдаться или изменить своё поведение, это уже не забота.

Воспитание помогает человеку стать самостоятельнее, а игра «Я просто воспитываю» наоборот делает человека зависимым от воспитателя, от чужих оценок и настроения.

После хорошей шутки смешно всем. Токсичный юмор это тоже просто такой юмор. Игра «Я просто шучу» это оправдание за распределение статуса. После токсичной шутки смеётся только одна сторона. Другая либо чувствует необходимость защищаться, либо закрывается.

Чаще всего критика направлена на действие. В игре «Это просто критика» она направлена на личность. Вместо «В этом решении есть ошибка.» мы говорим жертве: «Ты опять всё испортил.» или можно сказать «Этот поступок был нечестным.», но мы говорим: «Ты такой человек.»

В игре «Я просто требовательный» требовательность относится не к результату, а к достоинству человека. Одно дело требовать качества работы, и совсем другое ставить уважение человека в зависимость от этого качества.

Иногда мы апеллируем к социальному доказательству и считаем, что это оправдывает нас. Игра «Все так считают» акцентирует внимание собеседника на том что большинство считает так же как я. И хоть это не делает утверждение истинным, зато делает давление значительно более эффективным.

Никто не спорит с тем, что эмоции бывают чрезмерными. Но если говорить так на любую эмоцию, то это не оставит нам шанса разобраться в их причинах. В игре «Ты слишком остро реагируешь» не так важно почему тебе больно, главной проблемой становится что тебе больно. И что ты её источник.

Но иногда, если мы правда хотим поддержать человека, мы говорим ему: «Не принимай всё так близко к сердцу». Игра начинается когда подобные слова произносятся после унижения, насмешек или давления.

Порой мы даже ничего не говорим, а потом внутренне оправдываемся за это, потому что наше молчание тоже оказывается насилием. Внутренняя цель молчания может подразумевать желание подумать, сделать паузу, но в игре «Я просто молчу» молчание становится наказанием. Иногда мы перестаём говорить не потому, что нам нечего сказать, а мы просто ждём, пока собеседник испытает от этого дискомфорт, начнёт извиняться, захочет вернуть всё как было и откажется от неудобных для нас решений. Это вообще основная цель большинства игровых ходов.

В похожей игре «Я ничего такого не сказал» мы оправдываемся за свои слова, потому что внешне они может и выглядят как ошибка или оговорка, но внутренне мы знаем, что истиной целью была победа над собеседником. Так можно обвинить его в том, что он неправильно понял, не так запомнил, принял слишком близко к сердцу, воспринял это эмоционально или преувеличил. Тоже самое можно сказать и о себе: «я не так понял», «неправильно запомнил» и так далее, то есть моя ответственность здесь минимальна. Хотя на самом деле наоборот, использование языка в качестве инструмента для манипулирования — очень безответственно. Потому что язык не просто передаёт информацию или описывает отношения между людьми. Он создаёт их.

Каждое слово распределяет внимание, ответственность и влияние. Одни слова помогают описывать факты, другие незаметно превращают интерпретации в реальность. Разница между словами чаще всего незначительная, но последствия диаметрально противоположны. Например если я говорю: «ты солгал», то я описываю мою версию конкретного поступка. Но если я говорю «ты лжец», то превращаю версию в качество личности.

Я могу сказать: «мне показалось, ты хотел меня обидеть» и оставить пространство для диалога. Но если я говорю: «ты хотел меня обидеть», то я объявляю интерпретацию установленным фактом. Я могу пригласить к разговору сказав: «я не понимаю твои мотивы» или закрыться фразой «ты делаешь это чтобы…», завершая разговор ещё до его начала.

Мы можем уточнить смысл сказанного, даже если уверены в своей оценки или сразу приписать мотив и сжечь мосты. Мы физически не способны описать личность или оценить поступок объективно, но мы можем добровольно отказаться от власти над собеседником, описывать только поступки и позволить ему самому оценивать свою личность. Каждый подобный выбор либо сохраняет равноправный разговор, либо увеличивает неравенство между людьми. Каждое отдельное слово кажется незначительным, но слова формируют язык. Поэтому он очень зависит от динамики, но он же определяет само устройство общения. Одни языковые конструкции сохраняют возможность проверки, уточнения и диалога. Другие сразу закрепляют распределение власти, при котором один человек получает право определять внутренний мир другого.

И чем чаще человек пользуется такими конструкциями, тем более естественным кажется такое общение, а значит и само распределение власти.

Экспроприация субъектности

Вне игры каждая сторона должна обосновывать собственные выводы. Во время травли только жертва обязана постоянно подтверждать свою честность, добросовестность, искренность и право быть услышанной. В то же время, группа не доказывает собственную объективность, беспристрастность или отсутствие предубеждений. Её выводы считаются исходной точкой, а слова жертвы — способом не проиграть, который должен преодолеть заранее существующее недоверие. Такое распределение ролей делает оправдания бесконечными. Любой ответ становится новым поводом задать следующий вопрос. Любое объяснение превращается в материал для новой проверки, подозрений и интерпретаций.

При этом, люди ошибаются, забывают детали, защищают личные границы, скрывают информацию, которая может причинить им вред, или даже сознательно говорят неправду, опасаясь новых последствий. Всё это требует отдельной оценки. Но объект лишён сложности, у него нет чувств, нет неочевидных мотивов, он либо во всём говорит правду, либо становится лжецом. Если в этой игре человек оказался неправ хотя бы в чём-то, группа будет воспринимать всё остальное как потенциальную ложь. Это называется «обобщённое недоверие», когда объектом сомнения являются не слова, а сам человек как источник информации. С этого момента он вынужден доказывать не конкретный факт, а собственную способность говорить правду вообще. Хотя истинная причина в объективации — человек должен доказывать не правоту, а свою субъектность, без которой субъективная правота просто не существует. Но субъектность невозможно доказать. Её можно только признать.

Мы уже говорили об играх, которые внешне напоминают приглашение к сотрудничеству. «Помоги разобраться». «Если тебе нечего скрывать, расскажи всё». «Честный человек заинтересован в установлении истины». Ни одна из этих фраз сама по себе не содержит агрессии, поэтому их так трудно распознать. Насилие осуществляется задолго до появления угроз, оскорблений или давления. И через такие фразы оно заранее определяет единственный допустимый способ поведения. Если человек соглашается с предложенными правилами, он принимает право группы определять условия разговора. Чаще всего жертва заинтересована в разбирательстве, но вовлекаясь в игру, она создаёт новую питательную среду для коллективной агрессии. Если после «разбирательства» у человека становится меньше возможности объяснить свою позицию, меньше субъектности, меньше доверия окружающих, меньше социальных связей, — это не исследование фактов. Если взаимодействие систематически смещает право определять личность человека от него самого к группе, то внутри этой реальности газлайтинг, моральное давление, социальное доказательство, ложь и мифология о жертве становятся способами поддерживать одну и ту же конструкцию. Это объединяет все механизмы, которые я приведу в этой главе.

Независимо от декларируемых намерений и вежливых формулировок, процесс протекает по территории коллективного насилия, и это уже не нейтральная позиция. Насильственное общение не обязательно содержит прямые оскорбления. Оно определяется тем, сохраняет ли человек субъектность собеседника. Признаёт ли за ним право определять собственные мотивы, объяснять свои поступки, изменять мнение окружающих и оставаться автором своей биографии. Если группа присваивает какое-то из этих прав, спокойный тон ничего не меняет. Точнее меняет, но в сторону усиления травли, поскольку делает происходящее ещё менее заметным.

Из-за этого желание разобраться без понимания механизмов социальной травли так часто усиливает её. Человек искренне стремится приблизиться к истине, но сама конструкция разговора незаметно для собеседника переносит право определять реальность от субъекта к толпе. В этот момент исследование заканчивается, и его место занимает производство новой социальной реальности, в которой группа описывает человека, а человек всё меньше способен описывать самого себя.

Ответы никогда не помогают, вопросы никогда не заканчиваются, жертва всегда проигрывает, потому что любой ответ в рамках игры становится новым частным обвинением, отвлекающим от целого: происходящее является насилием, и пока так остаётся, диалога не будет.

Люди, которые играют в игры

Игры возможны не только с жертвой, но и с её вымышленным образом, со свидетелями и даже с другими соучастниками. Подтверждая роли, игры формируют замкнутую систему интерпретаций. Первоначальный повод для буллинга со временем становится менее убедительным и часто недостаточным, но соучастники чувствуют необходимость продолжать, и чтобы сохранять динамику, создают новые поводы. Игры становится необходимым условием для расширения травли. Из ответов жертвы удобно черпать оговорки, противоречия, неточности, интонации, которые можно затем интерпретировать, как эгоизм, манипуляцию, ложь, нарциссизм, газлайтинг, которые будут доказывать необходимость продолжения давления. От этого невозможно защититься, поскольку интерпретации формулируются в отсутствие жертвы, и основаны на социальном доказательстве.

Если изначальный повод для травли стал не актуален, соучастники уже создали много новых, и могут продолжать воспроизводить динамику без существенных препятствий в виде дискомфорта или персональной ответственности. Чаще всего новым поводом становятся личные качества жертвы, которые помогают коллективу интерпретировать её действия. Если жертва говорит: «Это неправда», ей отвечают: «Конечно ты так скажешь». Если она приводит доказательства — манипулирует, если рассказывает свою версию — лжёт, если говорит о своих чувствах — уходит от темы, если соглашается, пусть даже частично: «Призналась под давлением фактов, а значит нужно продолжать». Любая попытка остановить насилие, обозначив его, вызывает новую волну агрессии и становится ещё одним поводом для агрессии.

Игры, в которых не принимает непосредственного участия сама жертва ведутся с её публичным образом. Например, в игре «Мы знаем достаточно» соучастники тоже хотят разобраться, но ответы на вопросы даёт не живой человек, а сторонние источники, которые ссылаются на этого человека. Это удобно, поскольку создаёт безграничное пространство для интерпретаций и исключает обратную связь.

Игры со свидетелями для соучастников тоже имеет важную функцию. Свидетель создаёт дискомфорт, поэтому его необходимо изолировать от права на интерпретации, и создать новую версию его личности, которую можно не слушать, поскольку он необъективен, был обманут или обманывает сам. Дегуманизация свидетеля снижает порог допустимого насилия в отношении него, из-за чего со временем вмешательство этого свидетеля больше не приносит результата, не останавливает насилие и не создаёт для жертвы безопасного пространства.

Для жертвы последствиями становятся тревожные расстройства, депрессия, утрата чувства реальности, сложности с доверием в будущих отношениях. Для группы — снижение эмпатии, рост цинизма и нормализация насилия как способа регуляции. Отказ в диалоге разрушает доверие как внутри группы, так и между людьми. Он формирует культуру недоговорённости, подозрительности и скрытых конфликтов. В такой среде накапливается напряжение, которое требует всё более жёстких форм разрядки и жестоких механизмов социальной изоляции.

Социальная изоляция

Считается, что итальянским предпринимателям трудно договариваться с японскими, поскольку там, где у итальянца пространство ещё социальное, у японца оно уже интимное, и японец может посчитать, что итальянец нарушает его границы, а тот, что японец дистанцируется и не хочет иметь с ним дел.

Каждое сообщество живёт в системе негласных дистанций. Между людьми существует представление о том, как близко можно подходить друг к другу — эмоционально, вербально, телесно. Эти дистанции не фиксированы словами, но они ощущаются телом и считываются через интонации, паузы, формы обращения. В устойчивой группе эти представления более или менее совпадают. В ситуации травли это совпадение нарушается.

Претензия соучастников на личное пространство жертвы вынуждает её активно охранять свои личные границы. Под давлением постоянной оценки и неопределённости жертва начинает защищаться, а защита почти всегда связана с изменением границ. У кого-то они расширяются: появляется избыточная откровенность, попытки объясниться, эмоциональные всплески, стремление срочно восстановить контакт. У кого-то, наоборот, они сжимаются: человек становится молчаливым, экономит слова, избегает зрительного контакта. Эти изменения происходят неосознанно. Так реагирует нервная система, когда пытается сохранить целостность в условиях угрозы. Из-за этого возникает расхождение в ощущении дистанции. То, что для жертвы ощущается как безопасное расстояние, для других выглядит либо чрезмерно далёким, либо навязчиво близким. И это расхождение только усиливает отчуждение.

Некоторые испытывают желание поддержать жертву, но сталкиваются с трудностью контакта. Попытка приблизиться может быть воспринята как нарушение границ, потому что жертва уже живёт в режиме защиты. Например, я с добрыми намерениями «захожу» в её личное пространство, граница которого, как мне кажется, находится на определённом «ментальном расстоянии» от неё. Но когда я пытаюсь обращаться к жертве доверительно, на языке личного пространства, она реагирует агрессивно, поскольку по её ощущениям, она либо уже пустила меня в своё интимное пространство и теперь моя отстранённость выглядит угрожающе, либо я всё ещё нахожусь в её публичном пространстве и не должен позволять себе такого общения. Это усиливает неловкость и приводит к отступлению. В итоге держать дистанцию начинают даже сочувствующие.

Если жертва закрывается, соучастники считывают это как холодность, высокомерие и нежелание быть частью группы. Если она становится более открытой, это воспринимается как навязчивость, неуместность, нарушение границ. В обоих случаях поведение жертвы начинает казаться «неправильным». Люди начинают избегать контакта, чтобы не испытывать дискомфорт. Разговоры становятся короче, формальнее, лишёнными личного участия. При этом соучастники не считают происходящее изоляцией. Они считают что просто решают с кем им общаться, а с кем нет, или объясняют свои действия удобными формулами: «ей сейчас не до нас», «он сам отдалился», «мы не хотим мешать». Эти объяснения должны снимать с соучастников ответственность, но бессознательно она всё равно возвращается в виде фоновой тревоги за то, что в такой обстановке любой может оказаться на месте изолированного. Это усиливает конформизм, снижает спонтанность и подрывает доверие между участниками. В такой группе общение обычно становится осторожным, поверхностным, ориентированным на сохранение статуса, а любая выявленная уязвимость это риск.

Изоляция жертвы становится коллективным результатом множества маленьких шагов, каждый из которых кажется незначительным, но в сумме они дают самоподдерживающийся процесс: чем меньше контакта, тем меньше информации о реальном состоянии жертвы, а чем меньше информации, тем легче приписывать ей любые мотивы и черты. Так жертва превращается в абстракцию и для соучастников, и даже для самой себя. Изоляция для жертвы это в первую очередь потеря ориентиров, сигналы от окружающих становятся редкими и противоречивыми, а любой отклик приобретает чрезмерную значимость. Начинается постоянное сканирование среды, человек пытается понять, где он допустил ошибку, что изменилось, как вернуть прежний контакт. Это состояние повышенной настороженности истощает и усиливает тревогу. Как следствие изоляции и отказа в диалоге, разрушаются социальные связи, а за ними и внутренний монолог. Без внешнего отклика мысли начинают замыкаться, сомнения усиливаются, самооценка становится нестабильной. Человек теряет ощущение опоры на общее человеческое пространство.

В травле изоляция используется как способ лишить человека доступа к формированию нарратива. Пока существует контакт, у жертвы остаётся возможность сверяться с другими, получать отклик, корректировать восприятие. Изоляция разрушает эту возможность. Когда диалог невозможен, а контакт разорван, жертва остаётся один на один с коллективной тишиной. В этой тишине легче всего переписать историю, придумать альтернативную биографию и создать новый нарратив.

Самые разрушительные формы изоляции почти незаметны, их сложно зафиксировать, но невозможно не чувствовать. Это задержка ответа на сообщение, когда другим отвечают сразу. Это отсутствие взгляда в момент, когда человек начинает говорить. Смена темы, будто предыдущей реплики не было. Приглашения, о которых забыли сообщить, или фраза «мы не думали, что для тебя это так важно», сказанная уже после события. Это буквально заставляет человека сомневаться в собственной реальности. Когда вас оскорбляют, вы можете указать на факт оскорбления. Когда вас бьют, вы можете показать синяки. Но как доказать, что вас не пригласили намеренно? Как доказать, что люди перестали отвечать именно из-за травли, а не потому что были заняты? Как доказать, что ваши сообщения игнорируют специально? Это невозможно, и любые попытки будут выглядеть нелепо. Поэтому жертвы начинают сомневаться сами в себе: может быть, это действительно только кажется, а может, проблема в собственной личности. Каждый такой эпизод по отдельности не выглядит значимым и сложно толком даже себе объяснить, что тут не так. Но поэтому они и работают. Жертва не может указать на конкретное действие и сказать: «вот здесь меня исключили». Вместо этого у неё просто возникает размытое ощущение несоответствия, будто она всё время находится не в том месте и не в то время. Эта неопределённость становится отдельным источником страдания. Психике легче пережить ясную угрозу, чем постоянную неопределённость. Если человек знает, что группа его отвергла, он хотя бы может начать искать другую группу. Но если каждый день остаётся небольшая надежда, что всё ещё можно исправить, психика оказывается в состоянии бесконечного ожидания. Именно поэтому многие люди годами не могут восстановиться после подобных ситуаций.

Но социальная изоляция разрушает не только эмоциональное состояние, но и саму структуру личности. Значительная часть нашего представления о себе складывается через других людей. Мы узнаём, кто мы, по тому, как на нас реагируют окружающие. Если человек регулярно получает подтверждение своей значимости, его самооценка остаётся устойчивой. Если же окружающие начинают обращаться с ним так, будто он ничего не значит, возникает ощущение собственной ненужности. И это происходит даже тогда, когда рационально человек понимает несправедливость происходящего. Социальная нервная система человека устроена так, что она постоянно считывает сигналы включённости. Когда эти сигналы становятся непоследовательными, психика начинает искать причину в себе. Возникает знакомая каждому гиперрефлексия: человек прокручивает разговоры, интонации, паузы, пытаясь понять, где именно он допустил ошибку. Изоляция дезориентирует и жертве становится сложно доверять собственным ощущениям. Появляется внутренний конфликт между тем, что чувствуется телом, и тем, что можно рационально объяснить. Жертва начинает менять своё поведение, чтобы вернуть утраченный контакт и становится осторожнее, сглаживает углы, отказывается от тем, которые раньше были естественными. Или, наоборот, усиливает присутствие, шутит, объясняет, оправдываться, стараясь снова стать своим. Это редко приводит к восстановлению связи. Скорее наоборот, жертва начинает терять представление о том, какой она может быть рядом с другими, чтобы не вызывать отторжения. Для группы изоляция удобна, потому что позволяет сохранять образ благополучия и избегать открытых конфликтов. При этом напряжение не исчезает, а перераспределяется. Оно концентрируется в фигуре исключённого, который начинает восприниматься как источник дискомфорта, хотя этот дискомфорт возник из самой динамики исключения.

Изоляция действует не только через отсутствие положительных контактов, но и через разрушение предсказуемости мира. Обычно социальная жизнь строится на множестве маленьких ритуалов: приветствия, улыбки, совместные разговоры, обмен новостями. Когда эти ритуалы внезапно исчезают, человек начинает ощущать, что привычная социальная реальность больше не работает. Он больше не понимает правил, и это ведёт его к активной самоизоляции. Если человека отвергает группа и он не может положиться на внешнюю опору, вся нагрузка ложиться на внутреннюю. Он перестаёт писать друзьям, потому что заранее ожидает игнорирования. Не приходит на встречи, потому что уверен, что будет лишним. Не знакомится с новыми людьми, потому что убеждён, что снова окажется отвергнутым. Теряя контакт с другими, человек постепенно теряет контакт с собой. Даже если никаких действий в рамках травли больше не происходит, её механизмы продолжают работать внутри всех, кто был ей отравлен. Жертва продолжает изолировать себя от мира, а коллектив продолжает жить с непроработанным деструктивным опытом, можно сказать — с травмой, и целая куча когнитивных искажений продолжают влиять на их мышление, чтобы защитить психику от подобных ситуаций.

Когда дистанцию начинают держать десятки людей одновременно, возникает мощный эффект социального доказательства, складывается паттерн и психика начинает находить в нём выход даже когда ситуация не выглядит опасной. Каждый новый участник коллектива просто считает, что раз остальные отвернулись, значит, на это есть серьёзная причина. Большинство может вообще не знать, что произошло. Люди просто копируют поведение друг друга и так возникает новый каскад исключения: каждый следующий человек усиливает впечатление, будто новый отвергнутый действительно заслуживает своего положения.

Попытки сократить дистанцию очень часто приводят и к активной изоляции, когда параллельно с отказом в диалоге и пассивной изоляцией, человека постоянно публично критикуют и негативно оценивают его поступки, слова и его самого.

Критика и негативная оценка

Литературный критик может публично оценивать роман, а кинокритик — фильм. Политический обозреватель может публично анализировать действия должностного лица, поскольку эти действия по своей природе публичны и затрагивают общество. Но сам человек — не публичный объект. Публичная негативная оценка личности становится насильственным вмешательством в его отношения с окружающими.

Экологичная критика отличается от негативной оценки только скрытой мотивацией и, соответственно, адресатом. Критика направлена на изменение поведения самого человека, а негативная оценка на изменение отношения к человеку со стороны окружающих. То есть, если я говорю человеку: «Ты перебиваешь собеседников. Это мешает разговору», — адресатом моего сообщения является он сам. Если он изменит своё поведение, цель достигнута. Если не изменит — есть другие ненасильственные пути. Если же я говорю другим: «Он постоянно перебивает людей», — адресатом уже становится группа. Даже если сказанное полностью соответствует действительности, непосредственным объектом воздействия является не поведение человека, а мнение окружающих о нём.

То есть критика — это сообщение человеку о том, что именно он может изменить. Оценка — это сообщение окружающим своего отношения к человеку. Критика меняет поведение человека, оценка меняет репутацию и положение человека в группе. И если критика подразумевает готовность к диалогу, то оценка чаще всего наоборот подразумевает готовность отказать в диалоге, поскольку она выполняет множество регуляционных функций: уточнение и подтверждение норм и идентичности группы, поддержание токсичной обстановки или мобилизация группы для насильственного принуждения к изменению поведения. Это удобная дубинка, а диалог обезоруживает, и поэтому чаще всего вести диалог группе просто невыгодно.

Таким образом, если человек преследует цель помочь другому измениться, стать лучше, или изменить решение, затрагивающее чужие интересы, то критика возможна только в рамках их личного взаимодействия, и только с целью начала диалога. Цель «информирование общества» в условиях коллективной ненависти больше не является достаточной сама по себе. Высокая точность, проверка фактов и возможность для человека ответить больше не гарантируют, что публичная критика действий не приведёт к критике личных качеств. Единственный критерий — собственный риск. Если критикующий рискует меньше, чем адресат критики, то токсичность его критики будет обратно пропорциональна риску. Чтобы проверить свои намерения, нужно представить, что кроме вас и этого человека на Земле больше никого нет. Захотели бы вы сказать ему то же самое? Если ответ положительный — перед вами критика. Если отрицательный — скорее всего, вас интересует изменение не человека, а мнения окружающих о нём.

В таком случает критика перестаёт быть реакцией на конкретные действия, и становится просто токсичным фоном. Любой шаг жертвы рассматривается через увеличительное стекло, любое слово приобретает двойное дно, любой поступок интерпретируется в худшем ключе. Важно, что такая оценка почти всегда выглядит рациональной. Она подаётся спокойно, уверенно, часто с ссылкой на нормы, эффективность, здравый смысл. Именно это лишает жертву возможности защититься. Возражение легко представить как эмоциональность, неадекватность или нежелание признавать ошибки. Постепенно фокус смещается. Речь идёт уже не о том, что человек сделал, а о том, какой он. Отдельные действия связываются в цепочку, из которой выводится характеристика личности. Из конкретного эпизода ошибка превращается в подтверждение заранее сложившегося образа. Для жертвы это создаёт состояние постоянной небезопасности. Любое действие может быть использовано против неё. Любое молчание интерпретируется как скрытый умысел, любое слово — как доказательство непригодности. Возникает ощущение, что выхода не существует. В ответ человек начинает защищаться. Он может пытаться объяснять свои намерения, что-то скрывать, приводить аргументы, уточнять контекст, даже говорить неправду. Но любое объяснение в условиях травли воспринимается как оправдания, а оправдания — как подтверждение вины. Каждая попытка прояснить ситуацию лишь расширяет поле для новой оценки.

Другой защитной стратегией становится гиперкоррекция. Жертва старается быть безупречной, контролировать каждую мелочь, избегать спонтанности. Это требует огромных ресурсов и почти всегда заканчивается истощением. При этом любое напряжение или срыв используются как дополнительное подтверждение негативного образа. Постоянная оценка разрушает внутреннее чувство устойчивости. Человек начинает смотреть на себя глазами группы. Самооценка становится зависимой от внешних реакций, которые остаются непредсказуемыми. Это состояние часто сопровождается стыдом, чувством собственной «неправильности» и утратой доверия к себе.

Для соучастников критика выполняет объединяющую функцию. Совместное обсуждение ошибок и недостатков создаёт иллюзию сплочённости и морального превосходства. Группа ощущает себя «здравой» на фоне того, кто якобы постоянно ошибается. В этот момент начинается создание мифологии. Когда негативная оценка повторяется достаточно долго, она перестаёт нуждаться в фактах. Любое новое событие интерпретируется через уже существующий образ. Реальность подгоняется под нарратив. Слухи, догадки и интерпретации начинают восприниматься как знание. Отсутствие прямого контакта с жертвой только усиливает этот процесс. Чем меньше живого взаимодействия, тем легче наполнять пустоту фантазиями. Критика таким образом подготавливает почву для следующего этапа травли. Она создаёт образ, который можно передавать дальше без проверки. В этом образе жертва уже не человек, а набор свойств, объясняющих любые действия и оправдывающих любое отношение.

Для самой жертвы этот момент особенно болезненный. Она чувствует, что утратила возможность быть услышанной как живая, меняющаяся личность. Любая попытка вернуться в диалог натыкается на заранее готовое объяснение её мотивов и поступков. Именно поэтому критика в травле ранит глубже, чем открытая агрессия. Она разрушает не только отношения, но и саму возможность быть увиденным вне навязанного образа.

Слухи, сплетни и мифология

Когда в коллективе начинается травля, она не ограничивается прямыми оскорблениями, унижением или социальной изоляцией. Вокруг жертвы начинает рождаться сложная мифология: о ней распускают слухи, приписывают ей слова и поступки, которых не было, искажают или придумывают её мотивы, намерения и черты характера. Со временем эти выдумки начинают восприниматься как истина — даже теми, кто не видел никаких доказательств и не имел собственного опыта взаимодействия с этим человеком.

Почему это происходит? Почему группа не просто отталкивает человека, но и конструирует «новую версию» его личности? Почему агрессия почти всегда сопровождается производством коллективного нарратива? Ответ кроется в механизмах социальной психологии, когнитивных искажениях, групповой динамике и глубинных защитных стратегиях психики.

Коллективный нарратив травли начинает формироваться, как попытка интуитивно объяснить себе даже едва заметное напряжение, возникшее в группе, после нарушения кем-то привычного баланса. Причиной может быть самодостаточность нарушителя, уязвимость, чувствительность, несоответствие негласным нормам, необычная скорость мышления, эмоциональная асинхронность, неловкость, отличия в поведении или даже просто сам факт присутствия. В коллективе, где фонит такое напряжение, травле может подвергнуться любой. Его сложно осознать, оно ощущается как смутный дискомфорт, лёгкое раздражение, неясная тревога, внутреннее сопротивление. Группа не может долго находиться в состоянии неопределённости: психика стремится к ясности, предсказуемости и контролю. Каждый отдельный человек мог бы справиться с этим сам, но в группе этот процесс ускоряется многократно. Когда несколько человек одновременно испытывают схожее напряжение, между ними быстро возникает эмоциональная синхронизация. Люди начинают бессознательно подстраиваться друг под друга в интонациях, жестах, реакциях, интерпретациях. Это создаёт эффект резонанса, при котором любое объяснение, предложенное одним участником, мгновенно усиливается и распространяется. Особенно если это объяснение снижает тревогу и возвращает ощущение контроля. Поэтому очень быстро возникает потребность найти такое объяснение, придать происходящему смысл, даже если он будет неточным, упрощённым или искажённым. Гораздо важнее, чтобы объяснение существовало, чем чтобы оно было истинным.

Первая гипотеза появляется как результат работы чего-то типа дисфункционального механизма группового совладания: «с ним что-то не так», «она странная», «он сложный», «она слишком чувствительная», «он провоцирует». Пока это ещё не травля, а попытка упорядочить внутренний хаос. Но так и закладывается фундамент будущей мифологии.

Самосбывающееся пророчество: гипотеза становится реальностью

На этом этапе группа начинает воспринимать человека не напрямую, а через призму уже возникшего объяснения. Любое его действие, любое слово, пауза, интонация или молчание начинают интерпретироваться в соответствии с заданной рамкой. Так запускается механизм самоподтверждающегося пророчества: группа перестаёт видеть реального человека и начинает видеть образ, созданный собственной тревогой. Если человек молчит — значит, «заносчивый», если говорит — «лезет не в своё дело», если защищается — агрессивный, если не защищается — слабый. Если кто-то присваивает себе право определять реальность, разговор перестаёт быть взаимной проверкой картины мира и превращается в процедуру подтверждения заранее принятого вывода. Любое поведение оказывается доказательством уже существующей версии.

В таком разговоре на жертву ложится обязанность постоянно объяснять, оправдываться, подтверждать собственную искренность и право быть услышанной. Соучастники никаких подобных требований к себе не предъявляют. Они не доказывают собственную объективность, не проверяют свои интерпретации, не подвергают сомнению собственные мотивы. Такое распределение ролей делает разговор настолько асимметричным, что общение уже ничем не отличается от допроса. Один человек отвечает на вопросы, другой определяет, достаточно ли хороши ответы. При этом критерии постоянно меняются, поэтому оправдания никогда не заканчиваются.

Это селективное восприятие создаёт замкнутый цикл, в котором нарратив сам себя поддерживает. Соучастники бесконечно выносят оценки вместо описания фактов, объявляют собственную интерпретацию единственной истиной, приписывают мотивы, требуют оправданий, перебивают, запрещают объяснения, используют насмешки, унижат достоинство собеседника, сравнивают с другими ради унижения, навешивают ярлыки, ставят ультиматумы, используют угрозы, вызывают чувство вины и стыда, или оказывают давление через авторитет, большинство, традицию или общественное мнение.

Нейрофизиологически этот процесс связан с работой дофаминовой системы. Когда мозг находит объяснение, снижающее неопределённость, он получает небольшое подкрепление. Возникает чувство облегчения, ясности, упорядоченности. Это делает новую интерпретацию субъективно приятной, а значит — предпочтительной. В дальнейшем мозг начинает автоматически выбирать именно эту интерпретацию, игнорируя альтернативные. Формируется устойчивая нейронная цепь, связывающая образ жертвы с ощущением понятности происходящего.

Чаще всего, такие объяснения выглядят очень понятными из-за их простоты, так что они не терпят сложности. Из-за этого они не способны объяснить противоречащие факты, поэтому либо исключают их, либо отрицают.

Насильственное общение принимает множество форм.

«Осуждение» переводит внимание с поступка на личность. Фраза «ты солгал» описывает конкретное действие. Фраза «ты лжец» объявляет качество личности. После такого перехода разговор о фактах уступает место борьбе за собственное достоинство.

«Обесценивание» уменьшает значимость чувств, переживаний, достижений или потребностей человека. «Подумаешь». «Все через такое проходят». «Хватит драматизировать». Подобные слова лишают человека ощущения собственной реальности.

«Унижение» разрушает чувство собственного достоинства. Человек использует оскорбления, презрение, сарказм, издёвку, демонстративное превосходство. Даже мягкая улыбка способна выполнять ту же функцию, если она передаёт презрение.

«Манипуляция чувством вины» связывает отказ с моральной оценкой. «После всего, что я для тебя сделал…» «Хорошие дети так не поступают». «Любящий человек согласился бы». Такой приём переводит разговор о желаниях в разговор о нравственной ценности личности.

«Манипуляция стыдом» действует ещё сильнее. Вина связана с поступком. Стыд направлен против личности. Поэтому человек начинает скрывать уже не отдельный поступок, а самого себя.

«Угроза» связывает несогласие с наказанием. Наказание принимает форму физической силы, разрыва отношений, увольнения, общественного осуждения, лишения поддержки, исключения из группы. Страх ограничивает свободу выбора гораздо сильнее любого аргумента.

В группе каждый следующий участник усиливает предыдущего. Один человек получает десятки обвинителей. Каждый новый участник подтверждает правоту предыдущего. Большое количество одинаковых сообщений создаёт впечатление очевидной истины. Поэтому группа многократно усиливает давление. Любая попытка объяснения получает новую волну обвинений. Любой вопрос объявляют защитой виновного. Любое сомнение объявляют предательством. Возможность честного разговора исчезает, группа захватывает интерпретационную власть и защищает свою монополию на определение кто имеет право объяснять окружающим, что произошло, интерпретировать мотивы, рассказывать биографию жертвы, определять, что считать правдой.

Феномен вторичной виктимизации: моральная легитимация насилия

Травля — это не только агрессия, но и создание коллективного нарратива, оправдывающего эту агрессию. Когда человек становится мишенью, группа стремится рационализировать собственную жестокость, ведь в цивилизованном обществе травить «просто так» — морально неприемлемо. Чтобы снять внутреннее противоречие, участники создают оправдание: «он сам виноват», «она странная», «он что-то сделал», «мы просто говорим правду». Уже не важно, что именно послужило поводом для первоначальной агрессии, его истинная причина — отсутствие навыка контроля эмоций у соучастников. Но эмоции недолговечны и повод быстро устаревает. Соучастникам требуется новый повод, чтобы оправдать агрессию, и когда группа находит его, то раз есть повод, — возобновление агрессии становится единственным логичным продолжением динамики, поскольку ничто так не отвлекает и не оправдывает прошлое насилие, как насилие в настоящем. Группа придумывает чем еще жертва заслужила такое обращение, и формулирует историю о жертве, которую невозможно опровергнуть. Так через дискредитацию жертвы формируется моральная легитимация насилия — процесс, который в психологии называют моральным отчуждением. Группа перестаёт воспринимать жертву как равного человека, а значит, с ней можно поступать жестоко, не испытывая по этому поводу угрызений совести.

Люди стремятся считать себя «хорошими», а соучастие в травле вступает в противоречие с этим образом, создавая когнитивный диссонанс — неприятное чувство вины и стыда. Чтобы избавиться от него, человек начинает искать или придумывать оправдания: «Я не травлю — я разоблачаю», «Мы просто говорим как есть», «Он сам всех провоцирует», «Это мы ещё не всё обнародовали — пожалели его», «Если бы я публично начала о нём высказываться, он бы так легко не отделался». Человек может подумать, что раз все считают тирана манипулятором или шарлатаном, то «если я не осужу его, все будут считать, что меня развели». Так рождаются искажённые интерпретации, ложные воспоминания и коллективная версия реальности, в которой агрессия кажется не только допустимой, но и справедливой.

В социальной психологии вторичная виктимизация это причинение жертве дополнительного вреда, например, когда жертву изнасилования обвиняют в этом, или поддерживают травлю, потому что жертва заслужила. В групповой динамике это часто происходит от того, что первоначальная агрессия уже не имеет убедительного основания, и нужно создать новое из целой кучи небольших оснований. Каждое из них не кажется убедительным само по себе, но вместе они формируют объект, лишённый безусловной внутренней ценности и сложных чувств. Соучастники искренне считают, что «срывают маску», из-за этого и исчезает любая неоднозначность. Если человек именно такой, значит все его хорошие поступки — лицемерие или манипуляция, все плохие — проявление истинной сущности. Это напоминает религиозное обращение. Если человек однажды «прозрел», вся его память перестраивается вокруг новой картины мира.

Ложные воспоминания

Это субъективно переживаемые как подлинные, но фактически искажённые или полностью сконструированные представления о событиях прошлого. Человек не «придумывает» их сознательно и не лжёт, он искренне уверен, что всё происходило именно так, как он это помнит. Для него это настоящая память, сопровождаемая образами, эмоциями, телесными ощущениями и чувством достоверности. Феномен ложных воспоминаний показывает, что память не является архивом, в котором хранятся точные копии произошедших событий. Память — это активный процесс реконструкции, в котором каждый акт воспоминания заново собирает картину прошлого, опираясь на фрагменты ощущений, смысловые интерпретации, текущие эмоции, социальный контекст и ожидания. Когда мы что-то вспоминаем, то не восстанавливаем записи, а создаём новую версию опыта, которая кажется нам подлинной.

Человеческая память не похожа на память компьютера. Мозг не сохраняет опыт как видеозапись, а фиксирует отдельные маркеры: эмоциональные реакции, телесные ощущения, смысл происходящего, фрагменты визуальной картины, отдельные слова, обрывки мыслей. При воспроизведении эти элементы собираются в цельный нарратив, который заполняется новыми логическими связками, ожиданиями, культурными шаблонами и личными убеждениями. То есть каждый раз, когда человек вспоминает событие, он не извлекает его из хранилища, а пересобирает. При этом новая версия снова сохраняется в памяти, вытесняя предыдущую. Новые маркеры формируются как на основе старых, так и из дорисованных воображением деталей. Таким образом воспоминания постепенно изменяются, обогащаются деталями, смещают акценты, теряют одни элементы и приобретают другие. Это делает память гибкой, адаптивной и полезной для ориентации в реальности, но одновременно и чрезвычайно уязвимой к искажениям. Так устроен мозг и это просто побочный эффект нормальной работы психики. Память служит не столько точному восстановлению прошлого, сколько поддержанию целостной картины мира, устойчивого образа себя и ощущения смысловой связности жизни. Мозг стремится к когерентности, то есть к согласованности, связности и внутреннему единству мыслей, представлений, действий, нарратива, личности, группы, слов или картины мира. Простыми словами, это когда всё складывается в целое и не противоречит само себе. Психика всегда стремится восстановить эту согласованность, даже если приходится искажать факты, переписывать воспоминания, придумывать объясняющие мифы, проецировать вину на других. Соответственно, если в опыте человека или группы есть пробелы, противоречия, хаотичные элементы, они заполняются наиболее правдоподобными версиями.

Причины почему мозг так делает можно свести к следующим:

Стремление к смыслу — человеческая психика плохо переносит неопределённость. Когда событие кажется бессмысленным, травматичным или непонятным, мозг достраивает объяснение, чтобы вернуть ощущение порядка. Это объяснение постепенно превращается в «воспоминание».

Эмоциональная окраска — сильные эмоции усиливают субъективную достоверность воспоминаний, но одновременно повышают вероятность искажения. Страх, стыд, гнев, обида и чувство угрозы меняют способ кодирования информации. В результате человек может помнить не сам факт, а интерпретацию, рождённую эмоцией.

Социальное влияние — рассказы других людей, коллективные интерпретации, групповые нарративы, повторяющиеся обсуждения постепенно внедряются в личную память. Человек начинает помнить то, что слышал, как то, что видел сам.

Повторные пересказы — каждый пересказ меняет структуру истории. Что-то упрощается, что-то усиливается, что-то исчезает. Со временем исходный опыт растворяется в новых версиях.

Авторитет источника — слова значимых людей (родителей, учителей, партнёров, терапевтов, селебов) легко интегрируются в собственную память человека, особенно если они эмоционально насыщены.

Признаюсь, когда я писал об охоте на ведьм, то пытался придумать пример, как кого-то известного сожгли за утверждение о том, что Земля круглая. Я был почти уверен, что кто-то из тусовки Джоржано Бруно, если не он сам, горел на костре именно за это, но оказалось, что за всю историю не зафиксировано ни одного случая, чтобы кто-то горел за это на костре или вообще подвергся преследованию. Более того, церковь никогда даже не отрицала, что Земля круглая, потому что это было известным фактом задолго до христианства.

Я задумался о том, могло ли такое произойти с чем-то, чему свидетелем был я сам или те, кого я знаю лично. В голову пришёл пример из Звёздных войн. Все мои собеседники без исключения были на 100% уверены, что Дарт Вейдер сказал Люку Скайвокеру: «Люк, я твой отец». Они помнили, как он говорил это, с какой интонацией произносил имя сына, но дело в том, что он сказал: «Нет, я твой отец».

Удивительно, как люди могут вспомнить, что в Диснейленде они обнимались, а некоторые даже фотографировались с Багзом Банни, которого там не могло быть, потому что это персонаж Уорнер Бразерс. Тем не менее, некоторые даже были уверены, что у них сохранилось совместное фото. Их мозг придумал воспоминание о фотографии, чтобы доказать, что прошлое воспоминание придумано не было.

Классические эксперименты Элизабет Лофтус показали, что достаточно внушить человеку несколько деталей, чтобы он начал «вспоминать» события, которых никогда не было. Людям удавалось внедрить воспоминания о потерях в торговом центре в детстве, встречах с вымышленными персонажами, серьёзных травмах, которых не существовало, даже преступлениях, которых они не совершали. При этом участники описывали яркие образы, эмоции, телесные ощущения и были полностью уверены в реальности своих воспоминаний. Эти исследования радикально изменили представления о достоверности памяти и в некоторых демократических странах даже привели к пересмотру судебных процедур, психотерапевтических практик и методов допроса.

Психика стремится защитить себя от перегрузки, поэтому травматический опыт резко повышает вероятность искажения памяти. Одни элементы вытесняются, другие усиливаются, третьи заменяются символическими образами. Человек может помнить не то, что произошло, а то, что было бы логично чувствовать или ожидать в такой ситуации. Давление сообщества усиливает эти процессы многократно, а групповая динамика формирует коллективные ложные воспоминания. Группа вырабатывает общий нарратив, который постепенно становится «историей», вытесняющей сложный индивидуальный опыт. Повторяющаяся версия событий начинает восприниматься как факт. Индивидуальные сомнения подавляются, поскольку противоречат коллективной картине. Человек начинает сомневаться в собственной памяти и перенимает упрощённую групповую интерпретацию. Со временем он уже искренне «помнит» то, что слышал десятки раз.

Воистину фабрикой ложных воспоминаний можно назвать газлайтинг — систематическое подрывание доверия к восприятию человека. Такая форма индивидуальной травли является одним из самых мощных механизмов формирования ложных воспоминаний. Фразы вроде «Ты всё придумал», «Этого не было», «Ты слишком чувствительный», «Ты всё неправильно понял» разрушают опору на собственный опыт. Соучастники часто используют газлайтинг для давления на свидетелей, чтобы обесценить их позицию. В условиях повторяющегося давления человек начинает сомневаться в себе и всё чаще опираться на версию соучастника. Для зрителя это прямой путь к соучастию, а для соучастников — важный инструмент формирования нарратива. Постепенно чужая интерпретация вытесняет личную память абсолютного большинства участников и возникает зависимость от внешнего подтверждения фрагмента реальности, связанного с травлей.

Групповое мышление и коллективная реальность

Поскольку травля сопровождается групповым мышлением, группа бессознательно стремится к единству любой ценой, и сомнение в правоте соучастника воспринимается как предательство. Люди перестают проверять факты, не хотят выделяться, начинают верить большинству («если все говорят, значит правда»), рационализируют ложь («я сам не видел, но доверяю своим»), игнорируют противоречия («неважно, что нет доказательств») и («у меня есть стойкое убеждение, что это так»).

Так формируется групповая реальность — коллективное описание мира, поддерживающее насилие. Пока группа уверена в истинности созданных ими образов, они становятся для неё вполне реальными, независимо от объективных фактов. И чем больше людей вовлечено в этот процесс, тем меньше каждый чувствует личную ответственность. Возникает эффект диффузии ответственности: «Не я же это придумал», «Я сам удивился, что от него все отвернулись из-за моих слов», «Я просто пересказал», «Все ведь так считают». Так распространяется социально санкционированная ложь, без чувства вины.

Слухи как социальный механизм

В отличие от ложных воспоминаний, слухи и сплетни это не случайный побочный эффект, а механизм поддержания группового единства. В социальной психологии они рассматриваются как формы социального контроля: через них группа регулирует границы «своих» и «чужих», нравственные ценности, негласные правила и идентичность.

Юваль Ной Харари вообще пишет, что именно сплетни оказали решающее значение в эволюции речи и разума, так что по-сути, это наша первобытная привычка, к которой мы прибегаем почти бессознательно, как к чему-то совершенно для нас естественному, ведь участие в сплетнях снижает тревогу («все в курсе, все на одной волне»), повышают статус рассказчика («я кое-что знаю»), закрепляют нормы поведения и создают иллюзию коллективного согласия. Через них формируется общее знание, которое сплачивает группу.

Когда человека травят, его лишают индивидуальности. Его превращают в символ, ярлык, роль: «чужой», «опасный», «странный», «токсичный». Это явление состоит из стигматизации и дегуманизации. После этого любые слухи воспринимаются как правдоподобные: «ну да, от него можно ожидать что угодно». Эффект согласования информации с ожиданиями заключается в том, что если человек уже «плохой», любая новая «информация» о нём автоматически кажется правдой, а любая его попытка защититься — обманом.

Жертву фактически объявляют наименее достоверным источником информации о самой себе. Другие, даже те, кто с ней не знаком, оказываются более компетентными, чем она. Это лишение субъектности в чистом виде.

Эмоциональное заражение, моральная паника и ложь, ложь, ложь

Эмоции распространяются в группе по принципу заражения. Возмущение, тревога, презрение, подозрение быстро перехватываются другими, усиливая друг друга. Так запускается моральная паника — коллективное ощущение, что «надо что-то делать», «нужно осудить», «нельзя молчать». В этом состоянии человек стремится внести свою лепту: вспомнить эпизод, поделиться историей, добавить деталь. Но поскольку реальные события часто неоднозначны, рассказчики начинают докручивать истории, придавая им большую эмоциональную убедительность. Так ложь становится всё более выразительной, а реальность — всё более размытой.

Даже те, кто не участвовал в травле, часто принимают слухи на веру. Социальные психологи выделяют четыре основные причины:

Эвристика доверия к большинству — «если все говорят, значит, это не может быть случайностью».

Социальное доказательство — вера в правоту группы.

Потребность в когнитивной простоте — проще принять готовое объяснение, чем сомневаться.

Избегание когнитивного конфликта — сомнение вызывает негативную реакцию других участников группы. Вызванный этим дискомфорт, их давление и страх возможных последствий вплоть до изоляции вынуждает искать выход из диссонанса через выбор стороны. Проще и эффективнее выбрать группу.

Вымышленные истории о жертве выполняют социально-психологическую функцию.

Оправдать насилие - «Мы не злые — это он плохой.»

Снять вину и тревогу - «Он заслужил, значит всё правильно.»

Сплотить группу - «Мы все согласны, кто против — чужой.»

Контролировать поведение - «Не выделяйся, иначе будешь как он.»

Сохранить статус-кво «У нас так принято.»

В этом, пожалуй, и кроется самая тёмная сторона групповой динамики: чтобы сохранить иллюзию добра внутри, коллектив готов выдумать зло снаружи. Большинство даже не понимает, что зло вымышлено. Поэтому один из самых важных вопросов в травле, пропаганде и вообще в любом символическом насилии заключается именно в том, почему люди говорят определённые вещи, даже если понимают, что придумали это сами или знают, что это точно не так.

Люди врут, зная, что врут, не столько из злобы, сколько ради того, чтобы сохранить образ себя как «хорошего», избавиться от чувства вины, избежать изоляции, почувствовать власть, принадлежность или справиться с тревогой. Ложь удобнее правды, потому что она эмоционально более выгодна: упрощает мир, снижает тревогу, создаёт ощущение порядка и защищённости. То есть травля это не только агрессия, но и производство коллективной лжи, в которой каждый соучастник получает психологическое облегчение ценой разрушения одной личности. Слухи, клевета и искажения — это не «побочный эффект», а механизм защиты группового самосознания. Группа сохраняет ощущение собственной «нормальности», жертва — теряет право на формулирование правды. Понимая, что правда одна, а соврать можно всё, что угодно, жертва ощущает, что говорить правду просто небезопасно. Ложь становится способом нивелировать вред, который уже был, может быть причинён ей соучастниками, или даже ей просто кажется, что может. Не смотря на их интерпретационную прерогативу, общая для всех реальность находится не в их руках, а где-то между. И в кризисной ситуации проще занимать противоположную позицию, чем вовлекаться в игры и отрезать себе пути для возможного бегства.

Ложь для нас — способ оправдать себя. Мы ощущаем сложность контекста и понимаем, что проще, эффективнее и безопаснее сказать неправду. Как и везде, здесь важна внутренняя цель. Когда действия и слова явно расходятся с ней, многие соучастники травли ощущают что делают что-то нехорошее, но не могут признаться себе в этом. Это создаёт внутренний конфликт (когнитивный диссонанс) — неприятное чувство вины и стыда. Чтобы этот дискомфорт исчез, человек придумывает историю, в которой он не автор однонаправленного насилия, а «борец за справедливость». «Я не травлю — я разоблачаю» или «Он сам виноват — просто никто не знал правды». Ложь становится самооправданием. Это не злой умысел, а такой способ сохранить ощущение, что ты хороший человек. Чтобы не считать себя лжецом, достаточно просто верить в свою ложь, и очень часто готовность поверить этой лжи рождается до того, как эта ложь будет сформулирована.

Травля нередко рождается из зависти, обиды или фрустрации. Когда кто-то находится в центре внимания или просто отличается от окружающих, он вызывает в травмированных людях внутреннее напряжение. Слухи дают облегчение: «Он не такой уж хороший.», «Она милая? Да ладно, я слышал, какая она на самом деле…» Так ложь становится способом сбросить зависть, злость и чувство неполноценности, не признавая их. Когда жертву травят, рассказы о ней повышают интерес к рассказчикам и их статус за счёт демонстрации своих взглядов на те или иные поступки, ценности или поведенческие паттерны. Жертва может и не демонстрировать те или иные негативные черты, как например манипулятивное поведение, но соучастнику хочется добавить недопустимость манипуляций в коллективные нормы поведения, поэтому он приписывает такое поведение жертве, таким образом дополнительно противопоставляя себя жертве. Ещё это называется «самоутверждением за чужой счёт», но вообще вся травля именно таким самоутверждением и является.

Когда кто-то начинает распространять слухи, он становится центром внимания и источником «информации». Он управляет тем, что другие думают, и это даёт чувство силы. «Я знаю, что на самом деле произошло» или даже «Хочешь — расскажу, но никому не говори» Это особенно важно в моменты, когда чувствуешь бессилие перед толпой. Чем страшнее или сочнее история, тем больше внимания и влияния получает её рассказчик. Иногда это подсознательная форма символического доминирования — власть через слова. Для многих это лёгкий способ избежать выгорания.

Некоторые сразу, а некоторые со временем, но так или иначе начинают верить в собственную ложь. Сначала они выдумывают деталь, чтобы «поддержать разговор», а потом — слыша, как другие это повторяют, — теряют границу между вымыслом и реальностью. Это типичный пример ложных воспоминаний и группового внушения. «Я же сам это слышал!» — говорит человек, даже не замечая, что он и стал источником этой «новости».

Группа, переживающая внутреннее напряжение (конфликты, скуку, неопределённость), часто ищет фигуру, на которую можно проецировать общий негатив. Это древний социальный, если не архетипический механизм, описанный ещё в Торе — «козёл отпущения». Слухи и ложь в этом случае выполняют ритуальную функцию: они «очищают» группу, создают иллюзию, что «виновник найден», «если его исключить — всё наладится.», «проблема не в нас, а в нём, значит её можно не решать, достаточно надавить / наказать / исключить.»

Часто то, в чём обвиняют жертву, — это именно то, что скрывают в себе соучастники. Психоанализ называет это зеркальной проекцией. Если человек лжёт, завидует, боится — ему легче приписать эти качества другому: «Он всем всё всегда рассказывает по-разному», «Она притворяется доброй.», «Он считает, что мир крутится вокруг него.», «Она придумала удобную ей версию». Так внешняя ложь становится отражением внутреннего конфликта.

И ложь работает, потому что она эмоционально удобна. Она упрощает мир («это хорошо, а это плохо»), снимает тревогу («со мной такого не случится, ведь я на противоположном полюсе»), поддерживает чувство принадлежности («все так думают»). Истина редко объединяет, а ложь — всегда, потому что правда всегда одна и в травмированной насилием среде не бывает такой правды, которая не вступала бы во внутренний конфликт интересов. А вот используя ложь, можно придумать такое описание мира, которое будет удобно всем самым агрессивным членам группы. Вот почему даже очевидные выдумки становятся «общепризнанными фактами».

Инициаторы лжи завидуют, хотят власти, признания, мести или жалости, поэтому лгут и взамен получают внимание, контроль и самоутверждение. Соучастник травли боится быть исключённым, хочет принадлежать к чему-то большему, поэтому лжёт, получает взамен безопасность и чувствует себя на своём месте. Наблюдатели избегают ответственности, поэтому лгут, чтобы ощущать психологический комфорт. Травмированная насилием группа в целом нуждается в единстве и оправдании их действий, поэтому её члены лгут, чтобы достичь коллективной «чистоты» и порядка. Люди лгут и просто ради принадлежности к группе. Сказать правду («Мне кажется, он не такой уж плохой») — рискованно: сомнение в нарративе вызывает давление и ведёт к изоляции от темы и исключению из дискурса. А вот подыграть большинству — безопасно и даже выгодно, потому что тебя считают «своим», ты получаешь социальное одобрение и укрепляешь своё положение в группе. Чтобы не оказаться изолированным, человек может сознательно поддерживать ложь, придуманную соучастниками.

Соучастники и сами верят в истории, которые придумали даже просто чтобы поддержать разговор, ощутить себя полезным. Соучастнику хочется поделиться какой-то инсайдерской информацией, случаем из жизни, просто примером поступков или поведения жертвы. Но со временем детали забываются или искажаются, появляются ложные воспоминания, кроме того не всегда получается преподнести эту информацию эффектно, или хотя бы убедительно, поскольку поступки людей очень часто объяснить бывает сложно. Если на чувственном уровне взгляд, интонация или молчание могут быть выразительнее слов, то попытка выразить их значение и роль при помощи слов чаще всего обречена на неудачу. И тогда человек переделывает эту историю так, чтобы она лучше зашла, стала понятнее или интереснее. Некоторые рассказы не стоят того, чтобы даже пытаться их воспроизвести, но это становится понятно только когда рассказ уже начат. И чтобы не разочаровать слушателей, рассказчик может приукрасить, изменить или полностью придумать концовку, половину или весь рассказ. Слушатели воспримут историю каждый по-своему и пересказывая её другим, тоже добавят что-то от себя. В результате, от первоначальной истории мало что останется и никто уже не будет знать кто её первоначальный автор, но это и не нужно, поскольку эта история, передаваясь из уст в уста, уже стала частью коллективной мифологии.

Мифология о жертве

Существует общепринятое понятие «Мифология жертвы», подразумевающее устойчивую систему представлений о себе и мире, в которой человек или сообщество воспринимают собственную идентичность прежде всего через призму угнетённого, обделённого или несправедливо лишённого. Коллективное сознание, находящееся в состоянии травмы, становится особенно восприимчивым к упрощённым схемам объяснения мира. Сложные социальные, экономические и исторические процессы воспринимаются как хаотичный поток, который требует немедленной символической структуризации. А мифология жертвы упрощает реальность до понятной бинарной модели, где всегда есть пострадавшие и всегда есть виновные.

Травма не ограничивается рамками одной биографии. Она способна сохраняться в способах реагирования, в телесных паттернах, в эмоциональных сценариях, передаваемых от поколения к поколению. Исторические катастрофы, войны, репрессии, голод, массовые переселения, социальные сломы формируют глубинные слои коллективной памяти, которые продолжают влиять на повседневную жизнь задолго после исчезновения непосредственной угрозы.

Культура травмы проживается нами, как постоянная фоновая тревога, хроническое недоверие, ожидание опасности, склонность к жёстким формам контроля. Люди, не пережившие травматические события напрямую, тем не менее наследуют способы реагирования на мир, сформированные в условиях экстремального давления. Так создаётся ощущение, будто реальность по умолчанию враждебна, а безопасность возможна только через силу, доминирование или подчинение.

Передача агрессии между поколениями происходит незаметно. Она встраивается в стили воспитания, в семейные мифы, в культурные сценарии, в бытовые реакции. Ребёнок усваивает не столько конкретные установки, сколько общий эмоциональный климат, в котором напряжение, страх и настороженность воспринимаются как нормальное состояние. В этом климате даже забота часто окрашена тревогой, а любовь сопровождается контролем.

Со временем такие паттерны начинают воспроизводить сами себя. Взрослея, человек неосознанно переносит усвоенные способы взаимодействия в собственные отношения, закрепляя тот же самый круг напряжения и защиты. Этот процесс не требует злого умысла. Он поддерживается инерцией травмы, которая продолжает жить в телах, реакциях и ожиданиях, формируя устойчивый фон коллективного опыта.

Так элиты получают чрезвычайно удобный инструмент управления. Пока общество погружено в переживание собственной травмы, оно не способно к системной рефлексии, критическому анализу и долгосрочному планированию. Оно занято эмоциональной переработкой боли, поиском врагов, борьбой за моральное превосходство. В таком состоянии энергия протеста легко направляется в сторону, а не вверх по социальной иерархии.

В эпоху постправды потоки новостей, комментариев, аналитических программ и экспертных мнений выстраиваются так, чтобы поддерживать ощущение угрозы, несправедливости и перманентного кризиса. И так делают не только пропагандисты, но и вообще все, потому что эмоционально насыщенный контент обладает максимальной вовлекаемостью. Страх, гнев и обида продаются лучше, чем сложные аналитические конструкции и трезвые оценки. В результате общество, переживающее себя как жертву, требует подтверждения своей боли. Медиа поставляют соответствующий контент. Элиты получают управляемую эмоциональную массу, которая не ставит системных вопросов, но активно реагирует на предложенные раздражители. Этот цикл может поддерживаться десятилетиями, постепенно превращаясь в устойчивую культурную норму.

В рамках мифологии жертвы сочувствие направляется строго по идеологическим каналам. Одни страдания признаются подлинными и достойными сострадания, другие обесцениваются или игнорируются. Формируется эмоциональная карта мира, полностью подчинённая логике коллективного нарратива, оправдывающего насилие над «виновными». Слухи и ложь становятся орудием власти. Они управляют восприятием реальности, разрушают репутацию жертвы и делают сопротивление невозможным. Постепенно создаётся «альтернативная биография» жертвы — коллективный миф, который заменяет реальную личность. Это напоминает охоту на ведьм, но поскольку этот способ коллективной психической саморегуляции так похож на древние ритуалы жертвоприношения, где напряжение системы разряжалось через перенос вины и тревоги на специально выделенную фигуру, я думаю, будет уместно использовать термины, отсылающие нас к мифологическому мышлению. Я снова не могу придумать что-то более подходящее, поэтому альтернативную биографию (в которой каждый элемент начинает поддерживать остальные, а система начинает жить собственной жизнью, всё меньше завися от реальных поступков человека), я назову «мифология о жертве».

Просто слово «мифология» довольно точно описывает происходящее в социальной травле. Как и в случае с любым мифом, эта система не стремится к проверке фактов, не нуждается в доказательствах и существует прежде всего как объяснительная конструкция, призванная снижать тревожность, упрощать картину мира и поддерживать целостность коллективного восприятия. Мифология не просто рассказывает историю — она создаёт концепцию, внутри которой рождаются истории просто потому что, даже если и не происходили, согласно нарративу — могли бы произойти. При этом, мифология, как и тысячи лет назад, объясняет прошлое, интерпретирует настоящее, предсказывает будущее, оправдывает действия группы и стабилизирует коллективную идентичность.

Это происходит примерно так: в коллектив приходит замкнутый, молчаливый сотрудник, через пару месяцев возникает миф, «Он надменный и презирает остальных», его молчание интерпретируется, как высокомерие, а нейтральные замечания — как сарказм. Через полгода миф «Он всегда был токсичным» полностью заменит личность, хотя объективно он просто интроверт с аутичными чертами мышления.

Или в коллектив приходит доброжелательная сотрудница, улыбается, поддерживает, старается быть экологичной. Через пару месяцев появляется нарратив «Она фальшивая» или «Такие всегда что-то скрывают». Любая помощь теперь трактуется как манипуляция, а забота, как контроль.

Если, например, сосед мало общается, выходит из дома ночью, ведёт уединённый образ жизни, сначала появляется миф «Он странный», потом «Он, возможно, опасен», а через ещё какое-то время «Там явно что-то криминальное». Без единого факта. Мифология создаёт образ угрозы, чтобы снизить тревогу перед неизвестностью.

Со мной произошла похожая история. В 2015 году я бросил единоборства и отказался снимать клип на свою песню про турнир «Не сдавайся». Когда я оказался слабаком, который испугался участвовать в турнире с сильными бойцами, его поехали снимать без меня. На турнире выяснили, что на самом деле я зазнался настолько, что считаю себя «лучше этих простых смертных, которые избивают друг друга ради наград». Когда они вернулись со съёмок, было решено, что я не настоящий пацифист, притворяюсь, чтобы чувствовать своё превосходство, а на самом деле я жестокий и авторитарный абьюзер. Эта тусовка перестала со мной общаться и когда клип вышел, моё отсутствие в нём объяснялось тем, что турнир был только «для своих» и поэтому меня на него не звали.

Запуск мифологизации почти всегда связан с появлением напряжения, которое группа не в состоянии переработать иначе. Как и тысячи лет назад, это может быть скрытый конфликт, конкуренция, страх потери статуса, нестабильность иерархии, внутреннее чувство неадекватности или тревога перед неопределённостью.

Это первый этап формирования мифологии: мифа ещё не существует, но присутствует ощущение небезопасности, неоформленный дискомфорт, который формулируется в предельно размытых выражениях: «с ним что-то не так», «она какая-то странная», «мне с ним некомфортно». Эти фразы не несут конкретных обвинений, но создают эмоциональную метку. Психика не любит неопределённости, поэтому довольно быстро возникает необходимость наполнить это ощущение содержанием. Так появляется первая версия истории — простая, интуитивная, почти всегда негативная.

Дальше начинает работать механизм нарративного уплотнения. Групповая динамика запускает целый букет когнитивных искажений, заставляя группу бессознательно отбирать те фрагменты реальности, которые можно встроить в формирующийся образ, и игнорировать всё, что ему противоречит. Одни и те же поступки начинают интерпретироваться исключительно в рамках нового нарратива. Молчание становится признаком высокомерия, активность — попыткой доминировать, нейтральность — хладнокровной манипуляцией. Поведение перестаёт восприниматься как многозначное и ситуативное: теперь оно служит подтверждением созданного мифа.

Прошлое человека переписывается, мотивы додумываются, намерения приписываются. Появляются фразы вроде «я слышал, что раньше он…», «говорят, у неё всегда так было», «в прошлом коллективе с ним тоже были проблемы». Эти элементы не требуют проверки — они нужны не для установления истины, а для укрепления целостности нарратива. Каждый новый слух, каждая додуманная деталь повышают внутреннюю согласованность мифа, делая его всё более устойчивым. На этом этапе мифология становится самоподдерживающейся системой. Она больше не нуждается в новых событиях — она начинает сама их производить, интерпретируя любую мелочь как подтверждение своей правоты.

Любая попытка жертвы защититься или прояснить ситуацию только усиливает подозрение: если человек возражает, значит, он оправдывается; если молчит — значит, скрывает. Логика мифа устроена так, что выход из неё практически невозможен без разрушения всей системы, миф всегда оказывается более когерентным, чем правда, поэтому психике проще выбрать миф.

Если какой-то викинг придумывает миф о Локи, он изображает его обманщиком и викингу верят, потому что такой миф согласуется с мифологией. Если викинг теряет в бою друга, он верит, что тот теперь в Валхалле пирует с Одином. Это снимает необходимость в рефлексии и ответственности. Вместо анализа коллективных механизмов достаточно поддерживать миф, который делает происходящее понятным и психологически переносимым. Скандинавкие боги сегодня — удивительно простые ребята. Когда-то они были настоящими живыми людьми, основателями западной цивилизации, прибывшими откуда-то с территории современного Туркменистана. Об их подвигах современники и потомки складывали легенды, одних чтили, других винили во всех бедах, деды рассказывали о них внукам, а те своим, и по прошествии времени боги утратили свою индивидуальность. Одина перестали видеть как человека с уникальной историей, чувствами, мотивами и контекстами. Он стал символической фигурой — носителем определённых свойств, удобных для коллективного объяснения происходящего. Это одинаково работает в любой мифологии: и в скандинавской, египетской, греческой или шумерской, и в той, которую соучастники создают вокруг своей жертвы. Любая её реакция читается ими через заранее заданный образ, а не через реальную ситуацию. Так же, как мифологические персонажи в древних культурах, жертвы травли воплощают определённые силы, но не обладают живой субъективностью. При этом, как и их доисторические коллеги, жертвы тоже выполняют совершенно разные функции и их мифические роли интерпретируются по-разному. Да, чаще всего возникает устойчивая система, в которой несколько типов мифологизации переплетаются, усиливают друг друга и создают замкнутый нарратив, всё меньше зависящий от реальных поступков человека, но внутри этого процесса можно выделить несколько базовых схем, которые воспроизводятся из культуры в культуру, из эпохи в эпоху, почти без изменений. Эти схемы легко обнаружить в мифологии, в религиозных сюжетах, в политической пропаганде, в социальных конфликтах и в повседневных ситуациях современной жизни. Если коротко, их четыре:

В одном случае жертва демонизируется и превращается в источник угрозы: ей приписывают разрушительное влияние, скрытые мотивы, подрыв коллективных ценностей. Задача — оправдать агрессию.

В другом — патологизируется, и тогда её поведение объясняется «психологическими проблемами», «травмами» или «неадекватностью». Задача — лишить субъектности.

В третьем — морально обесценивается, становясь носителем некой порочности, несоответствия нормам. Задача — легитимизировать исключение.

В четвёртом — конспирологизируется, когда человеку приписывают сложные схемы скрытых действий и тайных целей. Задача — объяснить тревогу.

Все эти формы отличаются содержанием, каждая из них выполняет собственную психологическую функцию и решает собственную задачу групповой динамики, но все они объединены общей логикой: превращением живого человека в символ, удобный для коллективного объяснения напряжения, тревоги и агрессии. Но главное — они создают устойчивую когерентную систему, в которой жертва лишается права на собственную реальность.

Демонизация: превращение в источник угрозы

Демонизация — это форма мифологизации, при которой жертва начинает восприниматься как опасная сила, разрушающая порядок, подрывающая ценности, несущая скрытую угрозу целостности группы. Ей приписываются тайные мотивы, злой умысел, желание навредить, разрушить, подчинить или отомстить. В этом образе жертва становится не просто неудобным человеком, а символом хаоса, дискомфорта или опасности. Психологически эта схема позволяет группе проецировать собственные страхи вовне, формируя ощущение, что угроза имеет конкретный источник. Внутренние конфликты, тревога неопределённости, страх утраты контроля и нестабильность иерархий превращаются в фигуру врага, с которым становится возможным бороться. Демонизированная жертва объединяет группу, создаёт иллюзию ясности и придаёт происходящему моральное оправдание.

В скандинавской мифологии ярким примером служит Локи. Его образ постепенно трансформируется из хитроумного трикстера в источник зла, разрушения и предательства, виновника гибели богов и приближения Рагнарёка. Его сложность, амбивалентность и противоречивость вытесняются в сторону демонизации, делая его удобным воплощением угрозы всему миропорядку.

В современной жизни этот механизм выглядит, как травля «токсичной», «разлагающей атмосферу», «создающей проблемы» жертвы, даже если её реальные действия не выходят за рамки обычного поведения. В онлайн-сообществах демонизация проявляется в коллективных кампаниях против отдельных пользователей, которых объявляют угрозой сообществу, приписывая им намерение разрушить правила, ценности или безопасность группы.

Патологизация: превращение в носителя дефекта

Патологизация строится вокруг представления, что с жертвой что-то фундаментально не так на психологическом, эмоциональном или ментальном уровне. То есть её поступки объясняются травмами, расстройствами, внутренними деформациями, «проблемной психикой», то есть через психиатрические или психологические ярлыки: «у него травмы», «она эмоционально нестабильна», «у него проблемы с привязанностью», «у неё нарциссические черты». Эти формулировки создают иллюзию глубины анализа, но фактически лишают человека субъектности и права на собственную интерпретацию происходящего. В этом образе жертва перестаёт быть полноценным субъектом, а превращается в носителя дефекта, требующего коррекции, контроля или изоляции. Прогрессивному сообществу это удобно, потому что позволяет сохранять иллюзию гуманности. Агрессия маскируется под заботу, а давление — под терапевтическое вмешательство. Группа получает возможность не пересматривать собственное поведение, а объяснять происходящее «особенностями» самого человека.

В скандинавской мифологии элемент патологизации присутствует в образе Хель, богини мира мёртвых, чья холодность и отстранённость интерпретируются как выражение её ущербной природы. Её отличие от других богов превращается в признак фундаментальной неполноценности.

В греческой мифологии схожую роль играет Кассандра. Её пророческий дар, соединённый с проклятием недоверия, делает её фигурой, чьи слова воспринимаются как результат внутренней дисфункции, истерии или безумия, несмотря на их точность. Она становится символом субъективности, которой нельзя доверять.

Моральное обесценивание: превращение в носителя порочности

Моральная мифология формирует образ жертвы как человека, чьи ценности, взгляды или поступки якобы свидетельствуют о его испорченности. Здесь уже не важны конкретные действия, важным становится сам статус «неправильного», «плохого», «опасного для нравственного порядка». Жертва начинает восприниматься как угроза не телесной или социальной безопасности, а моральной целостности группы. Этот тип мифологизации особенно устойчив, потому что позволяет переводить сложные социальные процессы в бинарную систему «добро — зло», создавая простую и эмоционально насыщенную картину мира.

В скандинавской мифологии моральное обесценивание ярко проявляется в судьбе Фенрира, волка, чьё существование трактуется как предзнаменование катастрофы, а не как часть миропорядка. Его заранее объявляют воплощением зла, что оправдывает жестокое обращение с ним.

В греческой мифологии это образ Медузы. Из жертвы насилия она превращается в чудовище, олицетворяющее порочность, ужас и угрозу. История её травмы стирается, а образ закрепляется как символ нравственной деградации.

В индийской мифологии аналогичную функцию выполняют некоторые асуры, чьи сложные мотивы и судьбы сводятся к моральной деградации, превращая их в носителей абсолютного зла.

Сегодня такая «моральная травля» хорошо видна в публичных кампаниях, где человека объявляют «неприемлемым» и «опасным», не разбирая контексты, мотивы и обстоятельства. В социальных сетях подобные процессы приобретают лавинообразный характер, формируя устойчивые репутационные нарративы.

Конспирологизация: превращение в скрытого манипулятора

Конспирологическая мифология строит образ жертвы как фигуры, скрытно пользующейся людьми, плетущей интриги, управляющей процессами из тени. Любое её действие интерпретируется как элемент тайного плана, а отсутствие явных доказательств только усиливает подозрение. Эта схема позволяет группе справляться с ощущением хаоса и неопределённости, создавая иллюзию управляемости происходящего. Если существует тайный манипулятор, значит, события поддаются объяснению, даже если это объяснение пугает.

В скандинавской мифологии конспирологическими чертами тоже наделяют Локи, чьи хитрость и способность к перевоплощению воспринимаются, как доказательство его скрытых замыслов, направленных против богов.

Или вот, сегодня мы интерпретируем подвиг Прометея, как акт сострадания к людям, хотя в древней Греции из-за него людям приходилось приносить жертвы пострадавшим от его действий богам Олимпа. Для них Прометей был не героем, а вредителем, своими скрытыми действиями подрывающим божественную власть, подобно тому, как сегодня жертвы моббинга подрывают привычный порядок и рабочую атмосферу, а жертвы боссинга всегда «что-то задумали» или «что-то мутят». Новое платье, вежливость или хорошо сделанная работа считаются показухой, и если жертва ниже рангом, соучастнки считают её подлой и завистливой карьеристкой, а если выше, то воспринимают, как «серого кардинала», приписывая ей управление процессами, к которым она фактически не имеет отношения. В онлайне этот механизм лежит в основе теорий заговора и коллективных преследований, где случайные совпадения связываются в цельный мифологический нарратив. Примером может быть фейковая история про то, что жена французского Президента Макрона родилась мужчиной, хотя основная претензия к ней в том, что она якобы кукловод Макрона.

Соучастники травли не делают ничего нового. Наоборот — это устойчивые архетипические сценарии, глубоко встроенные в культурную и психологическую ткань человеческих сообществ. Мне кажется мы выросли из мифологического мышления достаточно, чтобы обходиться без него. Но чтобы двинуться дальше, делать что-то действительно новое, руководствоваться разумом, а не первобытными привычками, нужно осознать скрытые от нас механизмы, которые, словно жена французского президента, руководят нашими решениями, словами и поступками.