Открытое письмо Насти Пчелинцевой коллективу "Огни свободы"
Добрый день. Очень жаль, что мое конфиденциальное обращение вы решили использовать для публичного заявления, и еще больше жаль, что моя просьба разобраться в теме травли осталась, судя по всему, без внимания.
Но есть и хорошая новость: ваши наблюдаемые действия дают наглядный материал для разбора того, как попытка добиться диалога в условиях уже существующей травли может причинить жертве новый вред и сделать защиту ещё сложнее. Травля так устроена, что люди стараются быть объективными, но делают это внутри уже сложившейся динамики, поэтому не осознают, что причиняют вред и что их действия — это прямое насилие.
Поэтому я и хотела, чтобы вы сначала изучили вопрос, а только потом принимали решение. Это был единственный ненасильственный путь, и мне очень горько оттого, что вы им не пошли. Вашей вины в этом нет, для многих горизонтальных сообществ сегодня тема власти во взаимоотношениях пока еще не проработана, это факт. Люди, отрицающие необходимость в государстве, часто сами и становятся государством, просто потому что иерархические отношения для них повседневно привычны и интуитивно понятны. Это довольно трудно заметить самостоятельно, потому что подобные стимулы являются подпороговыми (порог — это, грубо говоря, точка, с которой становится виден свет, или слышен шум, или, в нашем случае, заметно когнитивное искажение) и формируют подпороговые убеждения.
Я понимаю, что вы не обязаны разбираться в этом, вы политические активисты, а не социологи и не психологи. Но, как я говорила год назад, мне бы хотелось, чтобы вы в этом все-таки разобрались, поскольку аболиционистский подход (отказ от тюремной логики в горизонтальных сообществах) является на 100 % анархистским и антифашистским. Я не пытаюсь никому навязать свои взгляды и формулировки, у вас была возможность разобраться в этом самостоятельно без меня, погуглив или спросив, что такое травля и как это работает, у нейросети например. Также вы могли бы пообщаться на эту тему с участницами коллектива «Культуры заботы», которые выпускают одноименный зин и исследуют вопрос поиска путей, альтернативных отмене.
Мне действительно очень жаль, что вы отказали нам в диалоге, мы тоже могли бы помочь вам разобраться с этим. Так уж вышло, что нам довольно много об этом известно: в попытке вылечить ПТСР Димы мы вынуждены были разобраться в этой теме и в настоящий момент работаем над книгой, в которой на примере социальной травли рассматриваем механизмы и неочевидные процессы, ведущие человека и общество к воспроизводству частной собственности, иерархии, тюрьмы, идеологии превосходства и государства как института.
Я благодарна вам за такой длинный текст; наверное, немало времени и сил ушло на ожидание, обсуждение и формулирование. На мой взгляд, он ценен в первую очередь тем, что на нем будет очень удобно разобрать множество интересных механизмов, которые вы неосознанно применяете. Это даст вам возможность понять ту динамику, которую сейчас ваши друзья из Rupression предпочитают отрицать (их тоже можно понять, они стараются выглядеть последовательными, поэтому защищают свое прежнее решение отказаться от Димы и стремятся негативно повлиять на отношение к нему общественности, потому что других путей для защиты своей психики от травмы, вызванной выгоранием в 2020 г., они, к сожалению, не видят, и это тоже совершенно нормально в том смысле, что так устроена наша сформировавшаяся в каменном веке психика). Надеюсь вы, в отличие от них, этой возможностью воспользуетесь.
Прежде, чем продолжить, раз уж вы не смогли разобраться в этом сами, я хочу объяснить, что называю отменой и травлей.
Травля — это сложное социально-психологическое явление, подразумевающее, в частности, публичное преследование человека, отказ в диалоге, причинение ему вреда, социальную изоляцию, систематическую публичную негативную оценку его личности и его действий (любых, даже нейтральных и положительных), объективацию, экспроприацию его субъектности, создание нарратива, оправдывающего насилие над ним, создание его альтернативной биографии и мифологии вокруг него, а главное — захват интерпретационной власти.
А отмена — это переход из публичной травли, когда о человеке говорят без него, в социальную, когда эти разговоры начинают влиять на его социальную реальность. То есть, если проще, это насильственное вмешательство в его отношения с окружающими.
Травлей не являются: вопросы, предложение диалога, желание разобраться, выражение эмоций, запрос поддержки, критика поступков, борьба с социальным неравенством.
В 2020 году Диму отменили, и с тех пор продолжается социальная травля, которая почти всегда следует за отменой.
Вы пишете, что при создании «Огней свободы» Диму не включили в список, поскольку раньше от него уже отказались Rupression и АЧК. То есть первоначальным основанием стало не ваше собственное взаимодействие с Димой, а уже существующее решение других людей.
Это называется «социальное доказательство»: если значимые для нас люди уже считают кого-то проблемным, их отношение становится информацией о самом человеке, хотя по правде это информация только о них. Мозг использует реакцию окружающих как подсказку там, где у нас недостаточно собственного опыта. Само по себе это нормально, как я уже говорила, так уж устроена наша примитивная психика. Проблемой является подмена социальным доказательством собственного опыта.
Выглядит это так: Rupression обещали Диме, что будут рядом, что бы не случилось, но в итоге не справились с эмоциями и отменили его. АЧК отказался от Димы, сославшись на Rupression. Существование этих отказов стало дополнительным аргументом для следующих инициатив. Теперь вы ссылаетесь на Rupression и АЧК как на предшествующие независимые решения, хотя каждое последующее решение уже принималось внутри социальной реальности, созданной первым.
Получается не «несколько коллективов независимо изучили Диму и пришли к одному выводу», а информационный каскад: более раннее решение повышает вероятность такого же следующего решения, а количество совпадающих решений начинает ошибочно восприниматься как подтверждение их правильности.
Кстати, это очень серьезная асимметрия, то есть отсутствие равноправия. Одна сторона получает возможность годами создавать материалы, объяснять, интерпретировать и дополнять свою историю. Человеку, о котором принимается решение, отправляют несколько вопросов через жену и не дают никакой возможности участвовать в дальнейшем обсуждении.
Это можно погуглить как social proof и informational cascade. Это классическое определение из культуры отмены. Человек теряет поддержку не из-за какого-то установленного действия, а потому, что другие уже отказались от него.
Вы подчеркиваете, что решение Rupression было основано не на российском суде, а на их «собственном исследовании». Я не хочу сейчас углубляться в то, что их «исследование» — это просто очень эмоциональные предположения, основанные на допущениях и лжи, хочу только отметить, что они придумали эту историю и «изобличили Диму» тоже только внутри этой эхо-камеры. Я объясню.
Я несколько растерялась даже, когда узнала, что при пересмотре вопроса вы почти год ждали результатов нового исследования Rupression. То есть коллектив, чье первоначальное решение уже стало основанием отменить Диму, снова оказался главным источником информации при проверке правильности этого исключения.
Причем из вашего письма видно, что вы не просто читали их публичные тексты. Вы знали, что именно они собирают, когда закончат работу, ждали окончания этой работы и располагаете информацией о внутренних обстоятельствах их прежних решений. Значит, Rupression для вас не просто один из публичных источников. Между вами существует коммуникация, и их внутреннее исследование непосредственно повлияло на ваше решение. (Я не обвиняю вас в сговоре, хочу просто показать структуру распространения информации.)
Само по себе общение с ними ни в чем вас не компрометирует. Проблема в другом: с людьми, которые уже шесть лет выступают против Димы, вы поговорили, а с Димой — нет.
1. Rupression сформировали нарратив.
2. Другие люди приняли решения с учетом этого нарратива.
3. Позже эти решения стали восприниматься как доказательства правильности нарратива.
4. При пересмотре вопроса источником снова стали Rupression, которые… см. п.1
При такой структуре одна и та же информация может пройти через нескольких людей и вернуться уже как «множество свидетельств». В исследованиях группового мышления это называется echo chamber и circular reporting: повторение сообщения создает впечатление независимого подтверждения, хотя исходный источник остается тем же. По той же причине все «объективные свидетельства» Rupression — это просто мифология, созданная из многократно пересказанных и искаженных слухов. Такой многолетний сломанный телефон.
Хочу еще раз проговорить. Мы пришли к вам за диалогом. Вместо того чтобы разговаривать с нами, вы примерно год ждали, пока люди, которые травят Диму, не закончат публиковать о нем дискредитирующие материалы. Первоисточник существовал все это время и был в доступе. Вы предпочли вторичный источник — группу, которая не поддерживает Диму. Какое решение можно принять в таких условиях?
Если вы не против, авторов публичного преследования Димы я буду для понятности называть собирательно Rupression, потому что я понятия не имею кто это делает, кроме Rupression .
3. Разрыв контура обратной связи
Дима писал об этом пост не так давно, если интересно, можете ознакомиться. Суть в том, что нарушение замкнутого контура обратной связи лишает человека возможности исправлять создаваемое о нем представление. Чтобы не допустить этого, я написала вам сама. Для меня было важно изменить эту логику и дать вам возможность поговорить с первоисточником — с Димой.
Вы задали вопросы, я сразу же ответила очень подробно, прямо написала, что мои ответы во многом основаны на словах Димы, объяснила проблему многолетнего разговора о нем без него и предложила диалог. После этого прошёл почти год.
За это время вы не попросили связать вас с Димой.
Не прислали ему уточняющих вопросов.
Не предложили письменный разговор.
Не проверили у него собственные интерпретации моих ответов.
При этом решение о нем продолжало формироваться.
Это фундаментальный механизм травли, потому что репутация человека становится практически односторонне редактируемой. Другие могут обсуждать его, добавлять новую информацию, переинтерпретировать старую и обмениваться выводами. Сам человек не присутствует в процессе и не может исправлять возникающие ошибки.
Я привожу термины, чтобы меня потом не обвинили, что я сама это придумала, чтобы не отвечать на вопросы. Вы можете погуглить понятия остракизм, social exclusion и epistemic injustice. (Обязательно почитайте про эпистемическую несправедливость, это о том, что человеку не обязательно запрещать говорить буквально, достаточно систематически уменьшать вес его собственного знания о себе по сравнению со знанием группы о нем.)
Это когда формулировка вопроса заранее определяет, каким должен быть ответ. Самый простой пример в вашем тексте — заголовок:
«Огни свободы» не поддерживают политзаключенных, которые склоняют других заключенных к сотрудничеству со следствием.
Это прям сильно сильнее самого содержания. Читатель еще ничего не прочитал, а вы уже сообщили ему вывод, через который нужно воспринимать текст: Дима относится к людям, которые «склоняют других заключённых». Как будто он ничем другим не занимается, ходит склоняет заключенных.
В описанном мной эпизоде нет угрозы, требования, шантажа, обещания последствий, повторяющегося давления или прямой коммуникации. Есть одно сообщение, в котором заключенный с огромным сроком, опытом пыток током и отмены, основываясь на своем личном опыте, предлагает другому заключенному рассмотреть стратегию, которая позволит раньше выйти на свободу.
Можно считать такой совет неправильным. Я сейчас не спорю об оценке.
Просто сравните два вопроса: «Допустимо ли политзаключенному советовать другому политзаключенному рассмотреть признательную стратегию ради сокращения срока?» и «Поддерживаем ли мы человека, который склоняет заключенных к сотрудничеству со следствием?»
Фактическая ситуация одна, но вторую формулировку гораздо легче морально осудить. Это называется framing effect. А когда в самом вопросе уже содержится спорная предпосылка — loaded question или complex question.
Хочу напомнить, что фрейминг — это интерпретационная власть, и «рамка» — это, по сути, клетка, в которой находится человек, которого объясняют, не выходя за эти рамки. А любая попытка выйти за них, чтобы защитить себя, воспринимается как посягательство на установленную иерархию. Именно поэтому, когда человек говорит: «Подождите, давайте сначала обсудим целое, прежде чем мусолить частное», его обвиняют в том, что он уходит от темы, уклоняется от вопросов, манипулирует и лжет.
Не могу также не напомнить, что, когда Диму пытали, он понимал, что то же самое ждет Андрея Чернова, и, чтобы защитить его от пыток, Дима на своем примере показал ему, что в этом нет смысла. Андрей увидел избитого Диму, понял, что его ждет, и это защитило его от пыток током. Это тоже склонение к сотрудничеству со следствием? Нет, просто Дима относится к людям как к живым, сложным, чувствующим существам, а не как к ресурсам и функциям «анархистского движения».
И что мы имеем теперь? Диме дали 18 лет, потому что он поступил, как хотели его товарищи, которые после этого его бросили. Эти 18 лет были общей ответственностью всех, кто принимал участие в общей борьбе, а теперь это только ответственность Димы.
Азата теперь пытают током, потому что он поступил, как хотели товарищи, которые точно так же оставили его наедине с этой ответственностью. Никто не поехал с ним сидеть в Харп, и никого вместе с ним сейчас не пытают там. Он мог уже жить в Европе и делать мир лучше, но вместо этого мерзнет где-то за Полярным кругом.
И у Димы не было никаких сомнений, что так будет, потому что он сам пережил эту логику и понимает, о чем говорит. Не подумайте, что я говорю о том, что вы в этом виноваты. Вина и ответственность — это разные вещи. Но это предмет дискуссии, а не обсуждения за спиной.
Внимание так устроено, что, когда мы на чем-то концентрируемся, остальное размывается. То же самое происходит и с причинно-следственными связями, и с ответственностью. Вы сосредоточились на изобличении Димы, и в вашу рамку не попал контекст. И это сильно перевернуло представление о ситуации.
Более того, из-за этого вы присвоили себе право представлять интересы Азата, и если он делегировал вам полномочия говорить со мной об этом и делать в этом контексте публичные заявления, в том числе от его имени, то дайте знать. Просто за прошедшие с того момента три с половиной года ко мне никто не обращался по поводу того, что Азат считает себя жертвой Димы. Более того, в своем ответе вам я упоминала переписку с ГП Азата, где просила их перестать распространять выдумки о Диме, на что они привели аргумент «это так выглядело». Так вот, когда группа определяет, что было вредом для другого взрослого человека, без участия самого этого человека, это называется «патернализм». Лишая субъектности Диму, вы делаете Азата объектом вашей защиты, а не субъектом сложного процесса. То есть тоже лишаете субъектности.
Это подтверждается еще и тем, что в вашем заявлении почти полностью отсутствует субъект предполагаемого вреда, то есть сам Азат. Вы защищаете анархистскую норму от вредного поведения Димы, но в чём заключается вред? Что почувствовал Азат, счел ли он сообщение давлением, и если да, то что именно оказало на него такой эффект? (Это важно, потому что, судя по публикациям, ему передали не слова Димы, а интерпретацию, которая прошла через несколько серьезных искажений.) Еще очень важно, просил ли Азат кого-то вмешаться, изменил ли из-за сообщения свое поведение, возникли ли для него последствия и что действительно привело к ним: действия Димы или действия тех, кто исказил его слова. Просто получается такая санкция без установленного пострадавшего. Вопрос восстановительного правосудия «Кому и какой вред причинен?» подменяется вопросом «Какое правило нарушено?». Это прямо переход от заботы о человеке к охране формальной нормы.
Это снова предмет дискуссии, конечно, но раз уж у меня не было права в ней участвовать, то я тогда тут объясню свою позицию. Это можно сравнить с правилом не переходить дорогу на красный свет. Важно не механическое соблюдение нормы, а понимание, для чего она вообще существует. Мы придумали это правило, чтобы защитить пешехода от аварии. Но если машин нет, то от какой аварии тут меня защищают? Я взрослый человек и не считаю нарушением переход пустой дороги. Я беру на себя ответственность оценить обстановку и принять самостоятельное взвешенное решение. Если я вижу, что машин нет, то я не считаю, что у меня нет права перейти дорогу. Но если в этот момент на меня, например, смотрит ребенок, то я не буду переходить ее, потому что ребенок не знает моего бекграунда и для него это будет просто дурной пример.
И если применить эту метафору к нашей ситуации, то вы сейчас буквально сажаете человека в тюрьму за то, что те, кто его уже однажды посадил, сказали всем, что считают, что он перешел пустую дорогу на красный. Ну это же несоизмеримая санкция, разве нет? Даже если принять вашу квалификацию сообщения Азату, из нее не следует именно выбранное вами наказание: полный и публичный отказ политзаключенному в поддержке. Между «мы считаем этот совет неправильным» и «поэтому человек не заслуживает солидарности» лежит отдельный логический переход, который невозможно обосновать.
6. Подмена факта интерпретацией
У вас есть фраза: «В своем ответе Дмитрий Пчелинцев признает, что через адвокатессу склонял Мифтахова к даче признательных показаний». Это вообще очень хороший пример, потому что его можно разобрать чуть ли не по слогам.
Во-первых, отвечала вам я, а не Дима. Во-вторых, слова «предложил рассмотреть возможность» и «склонял» — не одно и то же. Ну и важно также, что я подтвердила действие А — Дима в определенном контексте попросил передать Азату определенные слова. Смысл его слов заключался в том, что если это не причинит никому вреда (а он по делу проходил один) и достаточно просто соблюсти формальность, подписать протокол и скорее оказаться на свободе, то сам Дима на его месте хорошо подумал бы, не сделать ли так.
Но вы называете А действием Б.
Затем пишете, что Дима «признал» Б.
Нет. Дима этого не признал. Он признал, что передал конкретные слова в конкретном контексте. «Склонял» — ваша квалификация этих слов. «То есть к сотрудничеству со следствием» — еще одна квалификация. Само слово «признаёт» создает впечатление, будто Диме предъявляли конкретный поступок, а он подтвердил именно вашу квалификацию этого поступка.
Вообще, любые квалификации — это как раз место дискуссии (в которой вы нам отказали). И именно там находится ваша оценка. А когда дискуссия и оценка исчезают из формулировки, она начинает выглядеть как установленный факт. Так работает овеществление, или реификация: созданная людьми категория начинает восприниматься как свойство самой реальности. Любимый прием пропаганды, кстати.
И хотела спросить: если к Азату придут с бумагами на помилование, то вы отмените всех, кто посоветует ему подписать их?
7. Феномен вторичной виктимизации
Напомню, что история с Азатом первоначально выглядела иначе. Вместо того, чтобы спросить об этом меня, Rupression распространяли слухи, что Дима находится в Лефортово в связи с Азатом и, возможно, дает на него показания или каким-то образом участвует в давлении.
Я подробно ответила вам об этом именно потому, что хотела снять эти подозрения, понадеявшись на диалог. Благо вы не отрицаете, что показаний Димы против Азата нет и нахождение в Лефортово объяснено совсем другой причиной. Казалось бы, обвинительный массив должен уменьшиться, но он не уменьшается. Иногда люди, чтобы не признавать, что ошиблись, продолжают настаивать на своей правоте, только чтобы защитить свою последовательность. Другого способа сохранить целостность они не видят. Изнасилованную девушку обвиняют в том, что она шлюха. Суд признаёт виновным человека, подвергшегося пыткам. Переживший отмену оказывается виноват в чем-то еще. Всё лишь бы не брать на себя ответственность за причиненный жертве вред.
Это называется «вторичная виктимизация». Хочу напомнить, что Диму отменили из-за подозрений в причастности к Рязани (хотя, согласитесь, для социальной смерти человека одних подозрений как будто не должно быть достаточно). Сейчас вы сами пишете: «В этих материалах нет доказательств того, что Дмитрий Пчелинцев подстрекал к двойному убийству в Рязанском лесу» и «Мы не сможем ничего предъявить Пчелинцеву касаемо двойного убийства».
То есть человека подвергли социальной санкции из-за А. Через несколько лет вы самостоятельно приходите к выводу, что А не доказано. Логичным следующим действием было бы пересмотреть санкцию, основанную на А. Но вместо этого появляется Б: Дима якобы давал показания против -Азата. Когда Б тоже не подтверждается, появляется В: хорошо, показаний против Азата он не давал, зато «склонял его к сотрудничеству со следствием».
Это один из самых наглядных механизмов вторичной виктимизации: уже исключенного человека продолжают обсуждать внутри группы, его поступки получают новые негативные объяснения, и прежняя социальная санкция сохраняется уже по новым причинам. Человек пытается исправить причиняющее ему вред представление, но взаимодействие с системой производит новый материал, которым затем обосновывается дальнейшее отрицательное отношение.
Это связано с когнитивным искажением belief perseverance — сохранение убеждения после ослабления первоначальных оснований — и motivated reasoning, когда человек не обязательно сознательно ищет аргументы в пользу заранее желаемого результата, но гораздо легче принимает информацию, позволяющую сохранить уже сложившееся убеждение.
Для жертвы травли это ловушка: не ответил — вопросы остались, ответил — в ответе найдено новое основание для санкции. Даже в Википедии написано: жертва травли не может себя защитить. И не потому, что это сложно психологически, а потому, что это невозможно структурно.
Я не утверждаю, что вы сознательно это делаете. Я предлагаю просто заметить последовательность: обвинения меняются гораздо легче, чем отношение к человеку.
Сейчас мы знаем, что против Азата действительно возбудили уголовное дело. Но «это так выглядело» на самом деле ничего не объясняет. Это логическая ошибка: зная финал, мы склонны задним числом придумывать всему, что произошло, логичные объяснения.
Из-за этого в вашем тексте изменена сама причинная последовательность событий. На самом деле последовательность была другой. Сначала сотрудники начали ездить к фигурантам дела «Сети» и спрашивать об Азате. Потом появилась информация, что против него готовят новое дело. Адвокатка Маркеева встретила адвокатку Азата и только потом рассказала Диме о происходящем. После этого Дима попросил передать Азату слова поддержки. Rupression раздули из этого скандал. Фейсы этим воспользовались и выпустили фейковую новость, чтобы посеять панику. Не знаю, какие у них были мотивы, но они совершенно точно добились и давления на Азата, и давления на Диму. А до этого они точно так же уничтожили дело «Сети» теми же самыми руками Rupression .
В вашем тексте (и в словах Лены, которая до сих пор говорит людям, что Дима дал против Азата показания, хоть мы это и обсудили в 2023 г.) эта причинная цепочка размывается, зато появляется акцент на том, что сообщение было передано «накануне» последующих действий ФСБ. Из-за этого событие начинает выглядеть подозрительным: Дима почему-то (якобы ни с того ни с сего) говорит об Азате, а затем действительно в паблике «возникает» уголовное дело, а в пропаганде об этом выходит статья.
Ошибка ретроспекции заключается в том, что последующее событие не может объяснять предшествующее, должно быть наоборот. Поэтому и слова Димы задним числом становятся уже не словами поддержки, а склонением к сотрудничеству. Это вообще стандартная логическая ошибка, ее в школе детям объясняют. Во всем мире она известна как hindsight bias. После того как результат становится известен, предыдущие события начинают казаться гораздо более предсказуемыми, связанными и очевидными, чем были в реальном времени. Об этом много у Талеба, будет круто, если ознакомитесь.
В общем, это как считать «подозрительным совпадением» встречу своих родителей как раз накануне вашего рождения.
Этот механизм хорошо объясняет, почему нейтральное действие внутри одной биографии выглядит нейтрально, а внутри другой оценивается негативно. Если перед нами человек, которого мы считаем заботливым и надежным, фраза «на твоем месте я бы подумал, не признать ли вину ради меньшего срока» может читаться как сочувствие отчаявшегося заключенного. Но если перед нами уже «сомнительный Пчелинцев», о котором годами распространяют сплетни, называя лжецом и манипулятором, та же самая фраза читается как давление, склонение или манипуляция. Текст тот же, меняется только рамка.
Это confirmation bias — предвзятость подтверждения. Мы гораздо легче замечаем в новой информации то, что согласуется с уже существующим представлением, и хуже замечаем альтернативные объяснения. Это очень важный механизм травли, Дима говорил о нем даже в профайле Первого отдела. Так вот, после формирования отрицательного образа практически любое действие служит его подтверждением. Вся история, придуманная Rupression, основана только на допущениях и подходящих интерпретациях нейтральных данных, подтверждающих любые взаимоисключающие версии. При этом нарратив выстроен так, чтобы у носителей нарратива всегда была возможность отвергнуть всё, что с ним не согласуется, или интерпретировать это так, чтобы оно подтверждало нарратив.
Это тоже детская умозрительная головоломка. Если я говорю, что всегда лгу, то я лгу или говорю правду? Соучастники вешают на жертву ярлык лжеца и манипулятора, чтобы ответ жертвы «да» подтверждал события (вот видите, мы были правы), а ответ «нет» подтверждал, что жертва лжет (вот видите, мы были правы, он лжец, а значит, и события — правда). Так уж это устроено.
10. Фундаментальная ошибка атрибуции
Заключенный узнаёт, что другому политзаключенному может грозить новое дело. Он передает ему слова поддержки и говорит, что после собственного опыта уже не уверен, что отказ от признательной стратегии всегда является правильным выбором. Он советует человеку подумать о возможности быстрее выйти на свободу с наименьшими потерями.
Можно не соглашаться с таким советом. Можно считать его политически неправильным. Можно критиковать его. Но вы превратили совет в «склонение к сотрудничеству со следствием», а самого Диму включили в категорию людей, «которые склоняют других заключённых к сотрудничеству со следствием».
Один поступок (пусть даже заслуживающий дискуссии) превращается в характеристику человека, а характеристика — в основание для его исключения (в первую очередь из этой дискуссии, а потом и из сообщества). Вы пишете буквально не «Дима однажды дал Азату такой совет» (действие), а «Пчелинцев склоняет других заключенных к сотрудничеству» (описание личности).
Это называется «фундаментальная ошибка атрибуции»: склонность переоценивать личностные свойства человека и недооценивать обстоятельства, в которых он действовал. Если до этого момента вы ничего не гуглили, то это когнитивное искажение погуглите обязательно. Что касается обстоятельств, здесь они необычные даже по меркам политзаключенных: огромный срок, опыт пыток, понимание того, что отказ от признания вины стоил самому Диме дополнительных лет заключения, и сочувствие человеку, которому грозит еще один срок. Контекст не делает любой совет правильным, но он нужен — чтобы из одного поступка не создавать сущность человека.
Да, вы, конечно, пишете, что учитываете контекст, и типа раз в деле «Сети» были пытки, там это было оправдано, но без обратной связи вы так всё перевернули, что даже неловко.
11. Мы исключили этот пункт из публичной версии ответа, поскольку осознаем свою ответственность за то, что публикуем, и надеемся, что вы осознаете свою за всё, что читаете. Это наша общая коллективная ответственность, а “информирование” общественности, которое может причинить вред другому человеку, безответственно и, по нашему мнению, не может быть оправдано ничем.
Не забывайте, что, выбирая меньшее из зол, мы выбираем зло.
Я уже поняла, что вы считаете совет Азату неправильным. Получается, у нас существует конкретный поступок конкретного человека в конкретной ситуации. Его можно обсуждать, критиковать, считать ошибкой.
Но в вашем решении через этот эпизод вы определяете, достоин ли Дима вообще политической солидарности. Для решения против Димы достаточно интерпретации одного сообщения. Для пересмотра решения в его пользу годами требуются все новые объяснения, доказательства и ответы. Это тоже связано со смещением фокуса. Из рассмотрения почти исчезает все остальное: что Дима много лет участвовал в политической и общественной деятельности, что первым рассказал о пытках в деле «Сети», что после этого его пытали снова, но он снова заявил о пытках, чтобы защитить остальных, что он отказался оговаривать других, что получил 18 лет по сфабрикованному делу, что девять лет находится в заключении, что продолжает публично выступать против насилия и репрессий.
Я сейчас не предлагаю засчитать эти поступки как «положительные баллы», которыми можно перекрыть «отрицательный». Именно такая бухгалтерия человеческой ценности и является проблемой. Я предлагаю обратить внимание, что один спорный эпизод полностью обесценил все, что сделал и пережил Дима. А главное, этот эпизод получил право определять отношение ко всей личности и влиять на ваше решение публично заявить, что вы не поддерживаете человека, принятое в разгар его травли.
Это называется редукционизм — редукция сложного объекта к одному признаку. В социальной психологии есть еще одно очень важное понятие — negativity bias: отрицательная информация обычно сильнее влияет на общее впечатление о человеке, чем сопоставимая положительная.
Человек, который девять лет живет внутри государственного насилия, перестает рассматриваться во всей сложности своей жизни и превращается в «того, кто склонял другого заключенного к сотрудничеству». Причем даже эта характеристика, как я показала выше, является вашей интерпретацией одного сообщения. То есть это вообще двойная редукция: сначала сложный поступок сводится к слову «склонял», потом сложный человек сводится к этому поступку, и уже этот уменьшенный до одной характеристики человек проходит проверку на соответствие анархистским ценностям.
Государственная и тюремная логика постоянно делает с людьми то же самое: человек перестает быть человеком и становится статьей, нарушением, характеристикой из личного дела. И я рассказываю об этом в том числе затем, чтобы не повторять эту операцию внутри наших горизонтальных сообществ.
13. Негативная интерпретация любых действий
Недавно Дима выступал с докладом на мероприятии, посвященном обсуждению второго выпуска зина «Культура заботы», и там ему задали очень хороший вопрос: где проходит граница между критикой и травлей?
Разница только в мотивации и адресате. Критика адресована человеку, и ее цель — изменить его поведение. Негативная оценка адресована публике, и ее цель — изменить отношение к этому человеку. Это связывает несколько предыдущих пунктов в одну систему.
Проблема травли не в том, что каждый участник обязательно лжет. Просто защита своей групповой идентичности заставляет нас воспринимать нейтральные действия как враждебные и наделять жертву чертами, которые подтверждают удобную интерпретацию. Как я уже говорила, с нами такое происходит последние 6 лет.
Отвечает подробно — манипулирует информацией.
Пытается объяснить контекст — оправдывается или уходит от ответа.
Меняет мнение после появления новой информации — говорит каждый раз по-разному.
Просит о диалоге — пытается вернуть себе влияние.
Я рассказываю, что вынуждена была генерировать семейное фото, потому что нам запретили фотографироваться, — давлю на жалость ради социального капитала в стране, где сидит тысяча пзк.
Называю публичное преследование травлей — манипулирую общественным мнением, чтобы получать финансовую поддержку.
В социальной психологии это связано с hostile attribution bias — склонностью приписывать неоднозначным действиям враждебный или негативный смысл. А когда такой способ интерпретации становится групповым, жертву просто лишают возможности совершить действие, которое будет прочитано нейтрально.
Если это не так, то какие действия Димы вы поддерживаете? Он написал пост в поддержку фигурантов Тюменского дела, и, если мне не изменяет память, вы отказались делать репост. Какие тогда вообще существуют критерии для пересмотра решения? Если Рязань не доказана, версия с показаниями на Азата не доказана, а основание заменяется «склонением», возникает вопрос: какое наблюдаемое событие вообще могло бы привести к восстановлению поддержки? Если ответа не существует, перед нами не исследование с возможностью опровержения гипотезы, а нефальсифицируемое убеждение (unfalsifiability).
Rupression именно на этом и построили отмену Димы. Сначала они требовали доказать свою непричастность, хотя это невозможно, теперь они обосновывают свою безумную гипотезу отсутствием альтернативной гипотезы. Они подробно проверяли, почему Диму не следует поддерживать, но не видно симметричной проверки противоположного объяснения: мог ли прежний отказ быть ошибкой, могла ли полученная ими информация быть искажена групповой динамикой, могли ли слова Димы интерпретироваться через уже сформированный образ? Это не просто confirmation bias, а проблема дизайна самого исследования: если расследование ищет только основания подтвердить санкцию, оно не может служить независимой проверкой этой санкции.
Надеюсь, вы не считаете, что на шестой год травли прислать мне вопросы, получить на следующий же день на них ответы, а потом через еще год игнора прислать готовое решение — это диалог. Потому что это не диалог.
«Диалог подразумевает признание собеседника участником общей для обоих реальности. Ты говоришь с человеком исходя из глубокого убеждения, что даже если тебе об этом ничего не известно, у твоего собеседника всё равно есть переживания, намерения, логика, право на объяснение и возможность быть услышанным. Цель диалога — нормализация отношений и решение общей проблемы, поэтому он требует времени, внимания и готовности допустить, что собственная картина происходящего может измениться. Диалог противоречит самой сути травли, поэтому соучастники системно используют отказ от диалога как основной её инструмент. Он лишает жертву возможности влиять на происходящее, прояснять смысл своих действий, защищать границы и восстанавливать связь. При этом формально общение может продолжаться: слова произносятся, реплики звучат, но диалога не возникает. Такое взаимодействие называется игрой. Жертва хочет мира, соучастники — победы, поэтому, пока жертва обращается к соучастникам как Я-Взрослый к Я-Взрослому, соучастники отвечают ей как Я-Родитель Я-Ребёнку. Цель любой их игры — подтверждение ролей. Поэтому, чтобы не проиграть, соучастники следуют скрытому сценарию, исход которого предрешён».
И тут хочу вернуться к тому, зачем вообще писала вам год назад. Если бы после моего ответа вы спросили Диму: «Что ты хотел этим сообщением сказать Азату?», — у вас появилось бы два источника: ваша интерпретация и его объяснение собственного действия. Вы могли не согласиться, но тогда бы дискуссия хотя бы существовала. Однако ваша интерпретация получила статус факта без этого этапа.
Так возникает интерпретационная власть. Этот механизм хорошо описан через epistemic injustice и testimonial injustice: группа располагает большим правом определять значение опыта и слов человека, чем сам человек. Согласитесь, странно вообще считать, что кто-то может быть уверен, что внутренний мир другого ему понятен лучше, чем самому человеку. Право на диалог — это одно из условий существования внутренней ценности человека. На мой взгляд, внутренняя ценность безусловна, но, судя по тому, что делают с нами ФСБ и Rupression, они так, очевидно, не считают.
Ладно ФСБ, они и не претендуют на признание прав человека. Но Rupression отказали нам в диалоге 6 лет назад, и, когда недавно Полихович начал выкладывать новый сезон своего сериала «Дима лжец и манипулятор», я под каждым постом просила их о диалоге и под каждым постом мне в этом отказывали. Я даже связалась с профессиональной медиаторкой, чтобы она предложила ему медиацию. Стоит ли говорить, что Полихович отказал и в этом?
15. Моя гипотеза о травле была исключена из исследования, хотя могла изменить интерпретацию всего материала
В первом же ответе я подробно написала, что считаю происходящее травлей, объяснила почему и попросила вас сначала разобраться в самом явлении. Это была проверяемая гипотеза. Можно было прочитать исследования, спросить специалиста, поговорить с «Культурой заботы» или ответить мне: «Мы изучили вопрос и не видим здесь таких-то признаков».
Получается, вы проверяли утверждения внутри одной модели, но не проверили саму модель. Условно:
Модель А: Дима — проблемный человек, вокруг которого накопились противоречия, поэтому коллективы независимо приходят к отказу от него.
Модель Б: Дима подвергся травле, поэтому связанные друг с другом люди годами обмениваются отрицательными интерпретациями, а его попытки объясниться систематически производят новые основания для негативной оценки.
Это как разные стеклышки в очках, которые окрашивают по-разному одни и те же объекты, в зависимости от того, какой глаз открыт. То есть одни и те же наблюдения внутри этих двух моделей получают совершенно разное значение. Если исследовать только А, новые данные неизбежно будут уточнять А. Это и есть confirmation bias уже на уровне всей модели.
Но я и не предлагаю исследовать только Б. Дима описывает в книге, как в 2017 году был привязан скотчем к лавочке и за каждый неправильный ответ его били током. В итоге единственным способом остановить насилие для него стало просто говорить то, что подтвердит их картину. Если Дима говорил, что он не террорист, его били током. Если говорил «нет», «не знаю» или «не помню» — его били током. Если просил перестать бить его током — били током.
Сейчас происходит абсолютно идентичная ситуация. Если я или Дима говорим о травле, нас оскорбляют, навешивают новые обвинения, пишут тем, кто нас поддерживает, с претензией, то есть причиняют нам вред, запрещая говорить об этом вреде. Но любое обсуждение неотделимо от разговора о том, как это обсуждение ведется, разве нет?
16. Вопрос Рязани вообще не нужен для обоснования вашего итогового решения.
Во всем тексте это, возможно, самая чистая подмена предмета. Итоговая причина отказа: Дима якобы склонял Азата к сотрудничеству со следствием. Если это единственная достаточная причина, зачем половина заявления посвящена Дорофееву, Левченко, Иванкину, Rupression и старым не подтвердившимся подозрениям?
Да потому что этот материал формирует рамку восприятия Димы до того, как читатель подходит к спорному эпизоду с Азатом. Читатель сначала узнает, что этого человека раньше отказались поддерживать из-за возможной причастности к убийству, людей действительно убили, Иванкин, как минимум, находился на месте, Rupression нашли множество противоречий и «лжи» у Димы. И только после этого вы выдаете эпизод, на котором фактически основан отказ.
Это эффект предварительного обвинительного контекста. Если убрать все, что не относится к основанию решения, останется гораздо менее впечатляющая конструкция: заключенный, переживший огромный срок и пытки, передал другому заключенному, что тот может рассмотреть признательную стратегию, чтобы скорее выйти на свободу. И ваш коллектив считает такой совет несовместимым со своими принципами.
С этим уже можно спорить как с этической позицией, но ваша бессмысленная предыстория про Рязань формирует рамку «сомнительного человека», чтобы дальнейшее восприятие вашего решения было, скажем, эмоционально понятно.
И в выводе вы пишете, что ни Иванкин, ни Пчелинцев не соответствуют вашим критериям, но как вы сюда вообще Иванкина приплели? Ну напишите, что ни Пчелинцев, ни Диана Шурыгина не попадают под критерии, почему нет? Сравнение с Иванкиным производит ложную моральную эквивалентность. Об одном вы говорите, что он, возможно, убил своих лучших друзей, а о другом — что он кому-то плохой совет дал, как будто разницы нет. У читателя возникает ассоциативное выравнивание двух совершенно разных историй. Особенно учитывая, что заявление начинается именно с убийства. Это сильный композиционный эффект: вы вводите Диму в текст через двойное убийство, подробно обсуждаете Иванкина, затем переходите к Азату и заканчиваете совместным исключением Иванкина и Димы. Формально вы заявляете, что доказательств причастности Димы к убийству нет, но композиционно всё заявление держите его рядом с этим убийством.
И всё это в рамке, где недоказанная «ложь Димы» преподносится как установленный факт.
«Противоречий и лжи в словах Пчелинцева самих по себе недостаточно, чтобы доказать соучастие человека». Это очень странное предложение логически. Вы не пишете: «Материалы Rupression содержат утверждения о противоречиях и лжи». Вы просто снова навязываете свои домыслы читателю, который, скорее всего, даже не видел мультиплатформенный сериал Полиховича. У вас главное утверждение многолетней травли «Пчелинцев лжет» уже находится в фундаменте текста и не исследуется. Вы не говорили об этом с Димой, не пишете, что сериал —это просто обсессия Полиховича, личный лабиринт и следствие травмы. Не пишете, что у сценаристов присутствует личный мотив, что их цель — изменить ситуацию, при которой активисты, журналисты и правозащитники принимают решения о поддержке Димы на основании текста Первого отдела. Что их конечная цель — предотвращение репутационной реабилитации Пчелинцева и пересмотр решений о его поддержке. Не пишете, что они рассылают этот сериал тем, кто поддерживает Диму, а тем, кто после этого не отказался от него, присылают его снова.
Да, вы признали, что Rupression не доказали причастность Димы, и даже сам Rupression это признаёт. Получается, что никакие расследования не доказали причастность, но произведенный расследованием образ «лжеца» пережил опровержение исходного подозрения и начал жить собственной жизнью.
Если бы в этом было хоть немного смысла, я бы сделала обзор этого сериала и так же, как здесь, показала все механизмы и инструменты, которые используют соучастники в новом сезоне, и то, почему у них нет оснований ни для каких обвинений Димы, в том числе и в манипуляциях и лжи. Но предмет нашего разговора — ваше заявление, поэтому просто добавлю, что их «расследование» —это точно такое же дело «Сети», только они тут и вместо силовиков, и вместо следователя, и вместо судей, и вместо НТВ. «Не были знакомы в целях конспирации» и «заявления о пытках — это попытка уйти от уголовной ответственности» — мы всё это уже проходили.
17. Публичное использование информации, переданной для диалога
В 2020 году Диме передавали конфиденциальные письма через адвоката, а потом Диму цитировали те, кто не должен был видеть его ответы. В этом же и смысл конфиденциальности. Недавно я спросила Полиховича о том, как конфиденциальная переписка стала достоянием «Медузы», на что он ответил, что этого требовали обстоятельства или что-то такое.
Вы не считаете это вероломством или предательством? Кем бы ни был собеседник, разглашение сведений, которые были переданы конфиденциально, — это подлость и низость.
Также хочу напомнить, что Дима передал свои слова Азату тоже конфиденциально.
Я пришла к вам лично ради пересмотра решения, вы запросили чувствительную информацию, получили ее в рамках этого процесса, а теперь хотите использовать ее в публичном обосновании отмены? Это называется contextual integrity: приемлемость распространения информации зависит не только от ее содержания, но и от контекста, в котором человек ее сообщил.
Это не моральная претензия, а тоже просто очень хорошая возможность увидеть эффект. После такого опыта следующий рациональный шаг — рассказывать вам меньше, согласны? Но если я буду рассказывать меньше, отсутствие информации снова может стать аргументом: Пчелинцевы недоговаривают, не отвечают, скрывают детали. Это называется chilling effect: человек сокращает коммуникацию не потому, что ему нечего сказать, а потому, что предыдущая коммуникация увеличила риск вреда. Это создает систему, которая сама производит закрытость жертвы, а затем трактует эту закрытость против жертвы.
18. Гейткипинг солидарности создает реальную вертикаль власти, даже если коллектив горизонтален внутри.
Вы пишете, что нарушение прав человека само по себе для вас недостаточно, потому что вы политическая анархистская организация и поддерживаете только тех, чьи действия соответствуют вашим ценностям. Вы имеете полное право определять деятельность своего коллектива. Но давайте просто посмотрим на структуру отношений. Ваш коллектив находится на свободе, располагает публичной площадкой, доступом к другим активистам и возможностью предоставить или отозвать поддержку. Дима находится в заключении и практически не участвует в этом процессе. Вы устанавливаете критерий, определяете значение поступков, расследуете его соответствие этому критерию, собираете сведения, трактуете доказательства, сами выносите санкцию включить или исключить, и публично объясняете свое решение другим.
Это gatekeeping — контроль доступа к ресурсу или сообществу. Это происходит в любой группе и не обязательно является насилием. Но при асимметрии возможностей он создает власть. Я очень рада, если ваш коллектив полностью горизонтальный, но отношения между участниками вашего коллектива ничего не говорят о горизонтальности отношений между коллективом и человеком, которого коллектив судит.
Это не единственное проявление власти. Фрейминг — это власть. Токсичное общение или отказ от диалога — это власть. Само насилие — это власть, поскольку оно существует только в иерархической плоскости и может быть направлено только сверху вниз.
Я раньше не знала, что я аболиционистка, думала, это про отмену рабства, но нет, это про отмену отмены. Есть такой зин авторки Клементины Морриган: We Don’t Act Like Cops to Each Other — «мы не поступаем друг с другом как копы». Очень советую ознакомиться, всем, кто хочет не поступать друг с другом как копы.
Аболиционистский подход исходит из того, что недостаточно отказаться от полиции, тюрем и государства как институтов. Если мы продолжаем воспроизводить их функции внутри горизонтальных сообществ, меняются исполнители, но сохраняется сама логика поиска виновных вместо снижения вреда. Руководствуясь этой логикой, мы расследуем человека, устанавливаем правильную версию его поступка, квалифицируем, проверяем человека на соответствие норме, определяем степень его моральной пригодности, наказываем, причиняем необходимый вред, изолируем, публично предупреждаем остальных.
Так работает карательное правосудие, и так работает культура отмены. Более того, публичные заявления меняют только репутацию человека, они никак не связаны с работой по восстановлению баланса и созданию устойчивого мира. Трансформационное правосудие подразумевает, что если вам кажется, что человек причинил кому-то вред, то можно установить границы, поговорить с пострадавшими или с самим человеком, можно привлечь фасилитатора или искать восстановительные практики. Можно определить конкретное действие, конкретный причиненный вред и способ его прекращения или исправления. Горизонтальный подход сосредотачивается на том, какой конкретно вред нанесен, кто пострадал, продолжается ли этот вред сейчас, что необходимо пострадавшим, как уменьшить дальнейший вред, можно ли восстановить отношения, что делать, чтобы такое не происходило в наших сообществах.
Вы не видите, что в вашем заявлении об этом нет ни слова?
20. Смысл политической солидарности
Дима получил восемнадцать лет по делу, сфабрикованность которого не вызывает сомнений. Его пытали. Государство удерживает его в заключении девять лет. Но этого недостаточно для солидарности, пока коллектив дополнительно не установит, достаточно ли хорошо его поступки соответствуют анархистским идеалам.
Государство решило, что Дима недостоин свободы. Анархистское сообщество решило, что Дима недостоин поддержки. Масштаб действий несопоставим, конечно, и я не приравниваю ваш отказ к восемнадцатилетнему сроку, но я говорю о принципе сортировки людей по моральной пригодности, к которому вы прибегли.
Проблема здесь в том, что вы смешиваете две разные функции поддержки: политическую солидарность с человеком, репрессированным государством, и моральное одобрение всех слухов, которые о нем пускают. Мне кажется, поддержка против государственного насилия не означает одобрения всех решений человека, вымышленных или реальных. Иначе мы просто превратим солидарность в сертификат нравственной безупречности, вынуждая себя быть не активистами, а полицией нравов и производить моральные суды над людьми.
Просто если права и солидарность зависят от предварительного признания человека достаточно хорошим, они перестают быть безусловными. А смысл солидарности как раз в том, чтобы тех, с кем мы не согласны, поддерживать в том, с чем мы согласны.
21. Ваша самокритика похвальна
Но она показывает предел интереса к последствиям для Димы. Вы признаёте только одну ошибку: слишком долго принимали решение.
Вы не обсуждаете, что произошло с Димой за время ожидания, почему первоначально исключили его без разговора, что означало для него повторное условное рассмотрение спустя годы отмены, почему ждали материалы людей, уже находящихся с ним в публичном противостоянии, какой вред причинит новое публичное заявление, зачем публиковать конфиденциальные медицинские подробности, можно ли было сообщить решение лично и не усиливать существующую кампанию.
Это очень показательное смещение фокуса. Единственная проблема, которую вы видите в собственном поведении, — процедурная медлительность.
22. Отмена отмены, а не отменяющих
Я хочу, чтобы вы услышали, что я не предлагаю поменять местами виновных и жертв и теперь отменить тех, кто отменял Диму. Из всего, что я вам сказала, можно сделать самый бессмысленный и в корне неверный вывод: значит, Rupression плохие, Полихович плохой, «Огни свободы» плохие, теперь санкции должны применяться к ним. Это просто запустит следующий круг того же механизма, который мы пытаемся остановить. И я пишу все это только потому, что вижу возможность другого решения.
Люди воспроизводят карательную логику не потому, что тайно любят государство. Мы все выросли внутри нее, поэтому многим из нас она кажется естественной: нужно установить виновного, определить правильную норму, наказать нарушителя и защитить хороших людей от плохих. Может, я не совсем правильно понимаю идею анархизма, но пока что я не вижу ничего анархического ни в действиях Rupression, ни в тех, кто солидарен с ними. Они воспроизвели иерархию, угнетают тех, кого считают ниже, относятся к ним как к функциями и вещам, агрессивно защищают свою власть над ними, и их не останавливает даже то, что их жертва много лет находится в заключении, просит их о диалоге и никак не может себя защитить.
Если сложить все механизмы вместе, получается классическая структура социальной травли.
Человека отменяют и применяют к нему социальную санкцию.
Другие группы воспроизводят ее через социальное доказательство.
Информация циркулирует преимущественно внутри связанной социальной среды.
Человек практически не участвует в формировании собственного публичного образа.
Неоднозначные действия получают преимущественно негативную интерпретацию.
Его попытки объясниться становятся новым материалом для отрицательной оценки.
Когда старое обвинение не подтверждается, появляется новое основание сохранить прежнюю санкцию.
К союзникам применяется больший объем контекста, чем к аутсайдеру.
Сам человек постепенно теряет влияние на отношения с окружающими.
А затем эти отношения используются как дополнительное доказательство того, что с человеком действительно «что-то не так»: ведь от него отказались уже многие.
Ни один из этих механизмов по отдельности не доказывает травлю, но их сочетание и повторяемость описывают групповую динамику, а не набор независимых решений. Поэтому год назад я просила вас сначала разобраться в травле, а потом принимать решение. Для меня было важно не чтобы вы согласились с нами и приняли нашу формулировку, а чтобы вы вообще получили возможность увидеть собственные действия снаружи.
И поэтому я все еще предлагаю не защищаться от написанного мной и не принимать решение немедленно. Мне не нужно, чтобы вы сейчас ответили: «Да, Настя, ты во всем права». Пожалуйста, просто проверьте каждый названный механизм независимо от меня.
А потом еще раз посмотрите на текст вашего заявления.
Для меня это и было бы первым шагом от отмены и карательной логики к тому горизонтальному и ненасильственному способу отношений, ради которого, как мне кажется, мы тут вообще и собрались.