Свободна Поэзия
Репрессии, начавшиеся в 2017 году, сломали сотни тысяч жизней, но не смотря ни на что, они, кажется, не собираются утихать. Мы явно делали что-то не так, раз допустили такое в нашей стране. Мы слишком долго не прислушивались к тому, к чему нужно было прислушаться и вместо этого слушали только свой страх. Но не похоже, что хоть кто-то это понимает. Нет ощущения, что мы учимся на ошибках, делаем выводы, работаем над собой. Что мы собираемся это остановить.
Сегодня в стране тысячи политических узников и мы знаем о них, чаще всего, из статей СМИ. Но можно ли из сухой подборки слухов, фейков и показаний понять кем на самом деле является этот политзек? Ощутить, что вообще-то это целый человек, личность, индивидуальность со своими чувствами, мыслями и опытом.
Едва ли. Единственный, кто может рассказать об этом — сам политзек, но он заперт за заборами с колючей проволокой и из-за нашего страха, обречён оставаться просто цифрой, просто именем. Просто политзеком.
Репрессии стали возможны только из-за нашей разобщённости, из-за атомизации, разделения, отчуждённости, раздробленности… Единственное, что может помочь нам — диалог. Мы и создали тг-канал «Стрельба из фейерверка», чтобы напомнить об этом нашему комьюнити, и вообще о том, что политзаключённые существуют не только в новостной ленте, но и в реальном мире, что они прямо сейчас живы и всё чувствуют.
Проект «Свободная поэзия» был создан с той же целью. Они протягивали ниточки между нашими сердцами, создавали бесценную связь между волей и тюрьмой, они давали возможность людям говорить с политзаключёнными на языке наших душ.
Сегодня проект «Свободная поэзия» закрылся.
Сразу после выхода интервью Димы, их сайт сломали. Сайт роняют третий раз за год и ребята больше не могут продолжать борьбу за Свободную поэзию во всех смыслах этого слова.
Но нет ничего удивительного в том, что это происходит. Поэзия это способ услышать и понять себя и других. Дима говорил об этом в интервью и сегодня режим просто подтвердил его слова.
Диктатура запрещает всё, чего не может понять, всё, что способствует нашему единству, поэтому восемь лет назад они забрали у нас Диму, сегодня они забрали у нас поэзию, и завтра они в любом случает придут за нами. Все эти годы мы боимся и делаем всё, чтобы этого не произошло.
Но если они что-то запрещают, значит это было правильно и хорошо бы нам хотя бы теперь к этому прислушаться.
Интервью больше недоступно, поэтому мы публикуем его у себя в «Чучеле», куда, как вы помните, мы выкладываем все Димины лонгриды.
Мы редакция Свободной поэзии публикуем Ваши произведения, выпускаем интервью с нашими дорогими Авторами. Мы очень благодарны за уделённое нам время.
Как черпать вдохновение в условиях тюрьмы?
В условиях тюрьмы черпать вдохновение можно… даже не знаю. Вроде бы простой вопрос, требующий простого ответа типа того, что нужно отвлекаться от окружающего мрачняка, думать о хорошем и стараться занимать свои мысли поиском рифм или рисованием, и тогда в процессе придёт вдохновение, но это всё какие-то стереотипы, и простого ответа у меня нет.
Просто однажды ты оказываешься в камере 51 и понимаешь, что тут вообще не так, как ты себе представлял. Не такие менты, не такие решётки, не такие прогулочные дворики, не такие мысли, не такие чувства, и ты сам тоже совершенно не такой, каким ты себя знал вне тюремных стен.
Тюрьма – это вообще такая метафора физических ограничений. Вокруг заборы с колючей проволокой, тебе ничего нельзя делать, нельзя ничего иметь. Они забрали твоё тело, но забрать твою душу они могут, только если ты отдашь им её добровольно.
Я говорю «душу», но это тоже в каком-то смысле такая аллегория, потому что понятие души гораздо сложнее, чем любые слова, которыми её можно назвать. Многие не подозревают о её существовании, поэтому даже не замечают, что отдают её, впуская тюрьму в голову.
Карл Юнг говорил: «Моя душа уводит меня в пустыню. Пустыню моей самости». Так вот, пока я сидел в одиночке и ждал новых пыток, чтобы не сойти с ума, я постоянно туда сбегал. Разряды тока возвращали меня обратно, но,когда пытки прекращались, я просто сбегал снова.
Это был страшный, но совершенно бесценный опыт. И для меня так важно было поделиться этим опытом, что я попытался интерпретировать его и записать. Самое первое моё тюремное стихотворение было как раз об этом.
Пусть в слабом мы магнитном поле,
И в раскалённой плазмы брызгах
Это такой «выход за пределы обречённости». Как ещё рассказать об этом без поэзии?
Поэзия создаёт образы, доступные интуитивному восприятию, используя для этого слова, которые сами по себе почти ничего не значат. Раньше я писал песни, и кроме слов передать нужный образ помогала музыка. Сидя в камере 51, я понял, что нужно компенсировать отсутствие музыки аллитерацией, каким-то, может быть, ассонансом, сложной рифмой. Это завораживало настолько, что предстоящие пытки уже не так пугали. Когда тебе концептуально не до них, то в этот момент не хочется опошлять свои мысли ни воспоминаниями, ни предположениями, ни сожалениями о прошлом, ни тревогой за будущее.
И мне нравится поэзия как раз потому, что она не про слова. Да, сложно представить стихотворение без слов, хотя у меня было что-то такое, кажется...
Где, отринув страданья и боль,
Это одна из первых моих попыток выбраться за пределы слов, вывихнуться из ловушки понятности. И вот поэзия – это такая форма смыслов, которую нельзя просто назвать. Она не столько в словах, сколько в паузах, в звуках, в дыхании… Ты можешь сказать «очень хочу выйти», а можешь:
Поэтому для поэзии, мне кажется, не нужно какое-то дополнительное вдохновение. Она сама вдохновение. Нужно просто постараться выйти за границы слов. А ещё лучше — за границы смыслов.
А попробуй, может быть, вспомнить, что вдохновлялотебя до ареста. То есть в чём разница между вдохновением на воле и вдохновением в тюрьме?
На воле я вдохновлялся сложностью мира, глубиной его аспектов, которые были доступны мне во время, так скажем, путешествий. Но когда тебя, совершенно объёмного, запирают в плоском мире тюремной камеры, единственном местом, обладающим глубиной, к которому ты можешь обратиться, становится твоя Самость. Обратив всё своё внимание внутрь, ты обнаруживаешь свою совершенно экстраординарную глубину, и, путешествуя по своему микрокосмосу, ты прикасаешься к источнику твоего вдохновения.
Да, можно вдохновляться воспоминаниями, переосмыслением, рефлексией, но для поэзии невероятно важна именно осознанность. Если в условиях тюрьмы думать только о воле, о прошлом, то можно даже не заметить, как включится автопилот, заберёт у тебя штурвал, и остаток жизни ты просто пролетишь по инерции, так и не поняв, что это было.
И одиночное заключение в этом смысле - бесценный дар, поэтому прямо сейчас ты должен быть только в этой камере, чувствовать этот холод, слышать звон ключей на продоле, полностью осознавать свою Самость, и только в этом случае ты узнаешь о себе и о мире что-то действительно важное, а может, даже и найдёшь правильные слова, чтобы рассказать об этом другим.
Поэзия – это такой универсальный язык, который нельзя выучить, но можно обрести вкус к ней и благодаря этому понять, что до тебя пытаются донести автор, люди, Вселенная. Нам очень нужно понимать друг друга, потому что только это может решить все наши проблемы. Мы тысячелетиями ищем способ жить в мире, и, мне кажется, чем глубже и сложнее те образы, что мы способны передавать друг другу, тем ближе мы к лучшему миру.
Ты веган, очень тебя в этом поддерживаем. Возможно,для тебя это не было сложным решением, но как на это отреагировало твоё окружение? В условиях заключения есть возможность следовать своим идеям? Как это отражается на твоём самочувствии?
Спасибо. Это очень приятно. Да, конечно, везде есть возможность быть веганом. Даже на необитаемом острове, где живут только одни кабаны, они же чем-то питались всё это время, так? Обычно гипотетические вопросы про кабанов на необитаемом острове задают, когда пытаются поймать тебя на незрелости твоих убеждений, но я стал веганом 18 лет назад, и вряд ли существуют аргументы, которые я ещё не слышал и ответов на которые у меня нет.
На воле у меня был психологически очень тяжёлый период, когда после армии я долго не мог начать снова веганить. Но даже тогда я прекрасно понимал, почему это правильно и что нет другого пути. И когда я начал веганить снова, это очень поддержало меня тогда и поддерживает каждый день в этом аду. У меня нет буквально ничего, кроме моих убеждений. И тем более, раз уж ничто не мешает, нужно быть до конца честным с собой, окружающими и миром.
Кстати, не так давно я стал подопечным «Веган передачек», замечательного проекта, поддерживающего веганов, находящихся в местах лишения свободы. Благодаря им у меня есть еда, газеты «Vegetarian» и чувство плеча. За что спасибо им огромное.
Веганство замечательно отражается на самочувствии. В том числе поэтому никто не говорит мне, как это было в детстве, что я дольше трёх лет без мяса не проживу или что у меня не будет из-за этого детей. Я всё ещё жив, у меня растёт маленький вегетарианец, и мои силовые показатели больше, чем у большинства местных спортиков, так что ко мне чаще подходят за советами, чем с поучениями.
Пока я нахожусь здесь, у меня было несколько семейников-вегетарианцев [семейники – это тюремные друзья, у которых всё общее, как в семье]. Это совершенно разные по психотипу люди, кто-то веганил с воли, кто-то отказался от мяса уже тут. Я преподаю йогу для других осуждённых, и некоторые из них отказываются от мяса ради углубления практики или из-за обретения осознанности. Над одним из них пытались шутить, типа он сильно похудел из-за этого, я заступился за него и понял, что мне очень не нравится, что люди относятся ко мне хорошо потому, что видят в моих мышцах отражение своей собственной агрессии, а не из-за того, какой я человек.
В «Стрельбе из фейерверка» ты писал, что в юности занимался спортом, чтобы пропагандировать веганский образ жизни.
Да, в юности мне хотелось доказать, что веганы ничего не лишаются, отказываясь от продуктов насилия. Я занимался спортом, единоборствами, был атлетически сложен, дрался с неонацистами и не заметил, что из всего этого я построил вокруг себя стену. Люди видели не меня, а классного накачанного парня, который ничего не боится и рубится за справедливость. Такое ходячее добро с кулаками, физической силой, дерзостью и знаниями в области хоть квантовой механики, хоть акушерства. Они понятия не имели, кто я на самом деле и какой я, поэтому любили меня за то, каким меня считали. Из-за этого мне было тяжело сближаться с людьми. Стоило мне открыться кому-то, этот человек в большинстве случаев либо разочаровывался во мне, либо начинал считать, что я предал его, когда оказался другим.
Это причинило очень много боли очень многим людям на моём пути и в один момент совершенно уничтожило меня, но я понял всё это только здесь, пытаясь сохранить вокруг себя эту защитную стену. Тюрьма – это мир насилия, и чем спорить, доказывать свою правоту или вместо этого подвергнуться буллингу, здесь гораздо выгоднее казаться опасным, чтобы никто даже не пытался подвергать твои взгляды и принципы сомнению. Самое дебильное, что остальной мир точно такой же.
Когда я понял это, то вообще перестал проводить силовые тренировки, мало ел и больше времени уделял йоге. Это была сильнейшая трансформация, и она совпала с обострением ПТСР, из-за чего я похудел на 20 кг.
С тех пор некоторые зэки перестали со мной общаться, адепты насилия дистанцировались, и я почувствовал сильное облегчение, будто больше не надо прятаться.
Если кто-то знакомится со мной тут, то не видит во мне опасности, поэтому одни относятся ко мне доброжелательно, понимая, что я за человек, другие – пренебрежительно, потому что я физически слабее, и меня это вполне устраивает. Один этапник [осужденный, который недавно прибыл в колонию] на днях сказал, что я такой худой потому, что я веган, и я не стал спорить, ответил, что да, наверное, так и есть, хотя раньше меня это, скорее всего, задело бы и я прочитал бы ему лекцию по БЖУ.
Может быть, всё это была не стена, а кокон, который был мне необходим, чтобы переродиться, не знаю. Мне просто очень жаль, что я не понял и не сделал этого раньше и причинил этим много боли тем, кого любил.
Тебе пишут письма неравнодушные люди. Как они помогают в условиях заключения? Есть ли адресаты, с которыми установилась хорошая взаимосвязь? Можешь назвать количество людей, личные данные можно не указывать.
Для любого политзаключённого нет ничего важнее поддержки с воли. Изоляция заставляет забыть, что за забором целый мир, где живут люди, которые любят тебя и ждут. Когда политзаключённый знает, что он не один, это вселяет в его сердце надежду на скорое освобождение и напоминает ему о смысле всего происходящего, о том, что всё не зря.
Мне пишут не очень часто, всё-таки в стране тысячи политзэков, а у меня, судя по каналу, недостатка в символической поддержке нет, это точно. Не так давно Елена Михайловна Эфрос так и написала мне на день рождения: извини, что редко пишу, просто ребятам в СИЗО письма явно нужнее. И я полностью с ней согласен.
Но пока я был в СИЗО или когда только приехал в лагерь, стопки писем были для меня глотком воздуха, обезболом и моим собственным ядерным оружием, благодаря которому ни зэки, ни копы не хотели связываться со мной.
Я посидел год, два, пять, семь, и, естественно, из моей прошлой жизни со мной остались только самые близкие люди, которые знают меня настоящего и любят. В течение этого периода несколько интересных собеседников появлялись и исчезали. Есть люди, с которыми мы выстроили доверительные отношения, основанные на принятии, и раз в 4–5 месяцев от них приходит весточка, и я отвечаю, когда появляется время. Ещё мне иногда пишут два моих освободившихся семейника, и это очень круто поддерживает, потому что они-то точно любят меня не за то, что я политзэк.
Расскажи про тех, с кем переписываешься.
В настоящий момент я состою в переписке с тремя людьми. Это совершенно замечательные люди, интересные, образованные, разносторонние, мне с ними реально интересно, и это даже немного тешит моё самолюбие, типа «ого, я интересен таким классным ребятам». К сожалению, у меня бывают периоды, когда я не могу даже взять в руки письмо, – сказывается и травма, которая всё ещё даёт о себе знать, и банальная загруженность, всё-таки я в тюрьме. Вот сейчас, например, я вечером пришёл с работы и перед тем, как продолжить писать диплом, позвонил Насте, и она такая: у нас всё хорошо, давай быстренько пробежимся по вопросам от «Свободной поэзии», они хотят взять у тебя интервью.
Расскажи про «Поговорим откровенно».
Буквально на днях мы говорили с Настей о том, как люди на воле воспринимают политзаключённых, которым они пишут. Мы подумали и поняли, что это тема для нового выпуска «Поговорим откровенно». Многие испытывают определённые психологические трудности в связи с такой перепиской, и, чтобы поддержать наших собеседников, полгода назад я написал большую работу «Поговорим откровенно. Быть собеседником», где называю и описываю основные трудности, с которыми сталкиваются собеседники политзэков, и пути их преодоления.
Так вот, собеседники политзаключённых в абсолютном большинстве не совсем отдают себе отчёт о том, что вместе со свободой мы потеряли вообще всё, нашу жизнь, наших друзей, даже наши семьи, потому что теперь у нас нет совместного с ними опыта, мы разрываем связи, и 99,9 из них невозможно сохранить вообще никак. Мои друзья не подписывались на то, что к ним по сфабрикованному ПРОТИВ МЕНЯ делу вломятся домой, будут угрожать их близким и что-нибудь подкинут. И не планировали, что однажды в рамках нашей дружбы им нужно будет переосмыслить свою жизнь и понять, что их друг политзэк и нуждается в их любви. И однажды они просто уходят.
На воле ты сам поддерживал политзаключённых?
Да, до армии в 2013 г. поддерживал, а когда вернулся, репрессии подутихли, и следующим политзэком стал уже я сам. А так года с 2009-го я ходил на митинги и пикеты в поддержку политпреследуемых, в 2010-м вывешивал баннеры и делал граффити в поддержку Алексея Гаскарова и Максима Солопова, которых преследовали за химкинскую ситуацию. Потом писал письма и открытки фигурантам Болотного дела. Году тоже в 2012-м я сделал открытки для белорусских политзаключённых и хорошо помню, что когда подписывал последнюю для Игоря Олиневича, то подумал: вот, он её получит, потом мы через много лет с ним встретимся, когда он выйдет, и я ему скажу: «А помнишь ту открытку? Так это Я тебе её прислал». Почему-то я воспринимал его нахождение в тюрьме как анабиоз. Я не понимал, что он находится там каждый день, каждый час, каждую секунду и всё это время живёт, думает, чувствует и, ясное дело, не вспомнит какую-то старую анонимную открытку.
Я осознал это, только когда один мой близкий друг сформулировал эту мысль. Мне очень не хватало его, когда я сел. Он написал мне пару писем в СИЗО, потом прошли годы, и я совершил множество попыток связаться с ним, и, когда я позвонил ему спустя пять лет, он сказал, что воспринимает это так, будто нет смысла общаться,пока я тут. Когда вернусь, он с радостью примет меня и окружит своей любовью, но сейчас он не понимает, зачем это нужно.
Неважно, восемь лет ты просидел или год, в концептуальном смысле у тебя почти ничего от старой жизни не остаётся, потому что она не просто уходит далеко вперёд. Ты тут тоже живёшь, и твой непосредственный опыт, любые твои новые отношения меняют тебя, так что ты и твоя вольная жизнь вообще расходитесь в разные стороны. Это ужасно, репрессии подло уничтожают хорошие жизни замечательных людей, но другой реальности у меня для вас нет, и нужно просто пытаться понять, что делать с этой.
У меня осталось буквально двое близких людей, и я много думал, почему они осталась со мной и куда делись остальные. Безусловно, это связано с их личными качествами, это чудесные люди. Но между нами есть такая, знаете, ниточка, которая соединяет души и не разорвётся, даже если я умру. Я ощущаю это так. Помните, как в «Интерстелларе»: «Мы любим людей, которые умерли. Какая от этого общественная польза?» Всё дело в любви. Мне казалось, мы – наше комьюнити – умеем любить, и эта прекрасная иллюзия очень поддерживала меня первую пару лет после задержания. А потом я узнал, как сильно наше комьюнити умеет ненавидеть, и теперь мне очень сложно разглядеть в ком-то умение любить. Возможно, поэтому я ищу пути, как развить в себе это умение и помочь развить его всем, кто хочет этого.
И вот, политзэку не хватает именно любви. Вообще всем людям не хватает любви, но многим политзэкам реально хочется, чтобы им писали не только потому, что они политзэки, и не только в качестве символической поддержки. В изоляции человеку хочется ощущать, что он нужен кому-то, важен как индивидуальность. Хочется,чтобы в твоей жизни были те, кто хочет дружить и с радостью сохранит ваши отношения после твоего освобождения, кто-то твоего племени, кто осознает, что ты не в анабиозе там, что ты, блин, живой и всё чувствуешь.
Когда я готовил «Быть собеседником» и общался на эту тему с разными людьми, то узнал, что многие люди,может, и хотели бы установить глубокую эмоциональную связь с каким-то конкретным политзэком, но уверены, что ему это не нужно, что ему не до тебя, что такие отношения должны выстраиваться иначе, а переписка подразумевает какие-то другие формы отношений. Но это не так!
Для этого даже есть целый проект «Весточка»
Кстати, да, ОВД-Инфо* запустил проект «Весточка», где можно узнать, какие политзаключённые разделяют ваши интересы и что им интересно ещё. Можно написать нескольким ребятам с такими же, как у вас, увлечениями и пообщаться. С кем-то из них, если не сошлись, потом можно вежливо прекратить общение, с кем-то продолжать и получать от этого огромную пользу. Можно созвониться, поговорить по видео, приехать на свидание. Такая связь протягивает ниточки между нашими душами, это такой способ культивировать в себе всё самое лучшее, на что способно человеческое существо. Это прекрасный способ научиться любить.
Обычно, пока мы не потеряем реально важного человека, то даже не задумываемся ни о каких ниточках, душах и прочей херне, для нас это пустой звук. Когда мы ищем родственные души, то руководствуемся совершенно другими критериями, поэтому часто ошибаемся. Мы эволюционировали, общаясь в небольших сообществах, и поэтому всегда будем искать своё племя. Даже в тюрьме мы живём семейками, потому что для большинства невыносимо одиночество. На воле мы жили в бетонных гробах, которые по сути тюрьма, и, пока мы не начнём протягивать эти ниточки, в нашей голове тюрьмы будет больше, чем в грёбаной одиночной камере. Разделение людей выгодно только банкам и тоталитарным режимам. Добровольная отчуждённость – это нежизнеспособная концепция. Она и так медленно уничтожает нас, а когда тебя изолируют насильно, ты ломаешься неизбежно.
Политзэков в стране тысячи, и наверняка среди них есть ваша родственная душа, человек, которого вы сможете полюбить всем сердцем, с которым разделите интересы, изменитесь под его влиянием и измените его под своим. Это не про жалость и не про благотворительность. У вас будет совместный опыт, и это будут самые обычные человеческие отношения, которых мы почти лишены здесь, без которых мы теряем себя, угасаем и ломаемся. Нас, собственно, ради этого сюда и посадили, так что дружите с политзэками, котята, ищите родственные души и любите так сильно, как сможете.
До ареста я снимал, монтировал, писал музыку, тексты, играл в группах, ездил в туры, ходил в походы, джемил у костра. Мне очень нравились атмосферные тусовки. Если я узнавал, что будет какой-нибудь найтер в лесу с неокрастом, постметаллом и сладжем, на котором будет 50 человек, я ехал автостопом за сотни километров и тусил там с незнакомыми чуваками. Примерно за год до ареста я почти полностью перешёл на такую, знаете, музыку для путешествий. Это трип-хоп, даунтемпо, лоу-фай, что-то такое. Возможно, это как-то связано с углублением моей йога-практики, потому что мне захотелось спокойствия, естественного освещения, природы. Любви. Меня окружали невероятные люди, которые были моей семьёй, мы хотели поселиться за городом, построить там коммуну, расширяться, создать там площадки для всевозможных проектов, которые помогут сделать мир лучше. В 2017 году режим уничтожил и наши планы, и нашу семью.
Мой активизм не был увлечением, не знаю уж, насколько уместно говорить о нём, так что если вдруг кому-то интересно, в новом издании «Стрельбы из фейерверка»будет много про активизм того, что не вошло в прошлое издание.
Ну хорошо, а сейчас что тебя увлекает? Что читаешь, что изучаешь?
Сейчас у меня не так много увлечений, потому что в тюрьме на них просто нет времени. Например, я совсем исключил художественную литературу, потому что не успеваю читать что-то действительно важное. Прямо сейчас у меня в тумбочке лежит Мерлин Шелдрейк«Запутанная жизнь» – невероятно потрясающая книга про грибы, Анастасия Долганова «Мир нарциссической жертвы» – психология, Кен Уилбер «Краткая история всего» – это такая антропологическая философия, Шерон Геннон «Йога и вегетарианство», Эрих Фромм «Бегство от свободы» и Бхагавадгита. Не так давно я перечитывал одну из моих самых любимых антивоенных книг – «Бойня №5» Курта Воннегута – и поймал себя на мысли, что не хочу читать ничего нового. Книги из моей тумбочки я читаю все одновременно и перечитываю их минимум третий раз.
Ещё я увлекаюсь антропологией и социологией, а не так давно увлёкся психологией. Я приехал в лагерь с очень запущенным ПТСР, и когда мне стало совсем плохо, мы с Настей обратились к психологу, сначала к одному, потом к другому, в итоге я поработал даже с нейросетью, и все они помогли мне преодолеть травму. Чтобы дистанционная терапия дала результаты, пришлось самому себе стать психотерапевтом, поэтому за три с лишним года я разобрался в таком социальном явлении, как травля, так глубоко и изучил его так подробно, что считаю своим долгом проговорить это и проработать тему травли, чтобы она стала невозможна в нашей среде. Сейчас я готовлю третью публикацию «Поговорим откровенно», которая будет как раз посвящена травле.
Ты пишешь о психологических трудностях. Почему тебе так важно рассказать обо этом?
С одним из моих психотерапевтов мы поднимали тему моего как бы «предназначения». То есть я чувствую, что хочу сделать мир лучше, но зачем мне это? Какая-то травма? Я пытался бросить менять мир, но Вселенная вернула меня к моим обязанностям самым недвусмысленным способом.
Из всего, что я изучил, самая древняя и самая полноценная концепция мироустройства описана в Бхагавадгите и других священных индийских текстах. Я понял это ещё году в 2010-м, когда в мою жизнь пришлийога и вайшнавизм. В эпоху Кали-юги общество делится на сословия/варны или типы дхармы. До начала Кали-юги их было четыре: интеллигенция, госслужащие, буржуазия и пролетариат. И они равны между собой, как колёса у автомобиля. Первым представителем пятого типа дхармы был Кришна, со смерти которого около пяти тысяч лет назад и начался Железный век. Эпоха лжи, корысти и насилия.
Я знал только о четырёх типах и всю жизнь пытался понять к какому из них принадлежу. Я мог заниматься чем угодно, у меня получалось всё, за что я ни брался, но только на уровне чуть выше среднего. Я знаю обо всём понемногу, но не было ничего, в чём я бы хотел разобраться досконально и посвятить этому всю жизнь.
Около года назад, когда я уже думал, что индуистская концепция цивилизации не такая уж и стройная, я наткнулся в Yoga Journal на статью «5 типов дхармы», из которой узнал, что существует и пятый тип (outsiders, или «бунтари») и представители этой варны могут с успехом заниматься чем угодно, у них будет получаться всё, за что они ни возьмутся. Однако, как сказано в Бхагавадгите, лучше плохо выполнять свои обязанности, чем хорошо чужие, так что долго притворяться не получится, Вселенная так или иначе всё равно вернёт бунтаря к его обязанностям — менять мир. От дхармы не убежать.
Менять мир – это же очень ответственно. Расскажи, почему ты думаешь, что у тебя хватит на это ресурса, знаний, той же компетенции.
Слушай, я политзэк, и мне кажется, что быть политзаключённым – это тоже работа, и у нас есть определённые обязательства перед обществом. Всё, что с нами происходит, — бесценный опыт, и нельзя оставлять его при себе. Единственное, что доступно мне сегодня, — говорить, именно поэтому мы создали телеграм-канал, поэтому я пишу о психологических трудностях, поднимаю важные темы, и знаете, я всю жизнь занимаюсь активизмом, моих друзей убивали нацисты, я старался говорить со сцены важные вещи, меня пытали током, сфабриковали дело, мы создали беспрецедентное движение против пыток и фальсификаций, мне дали 18 лет, после всего, что мы пережили вместе, меня бросили те, в ком я нуждался, я выпустил книгу, меня подвергли жестокой травле, предали забвению, я три с лишним года ждал новых пыток и одновременно лечил ПТСР, я видел, как зэки толпами идут на смерть, – так вот, я не просто был свидетелем всего этого, я не просто пережил это сам. Я структурировал этот опыт и передаю его обществу, чтобы мы вместе могли сделать наш мир лучше. И это не просто абстрактная концепция для статуса в контакте. Я провёл в одиночке больше трёх лет, и у меня было время обо всём подумать и кое-что понять. Я просто делаю всё, что могу.
Нет, как таковых официальных сборников с обложкой и нумерацией страниц у меня нет. Если честно, мне неловко было даже издавать «Стрельбу из фейерверка». Но как только она вышла, её сразу же раскупили, и я ощутил, что мои слова важны, что я говорю о чём-то важном, и это тоже стало такой частью терапии. Может, однажды я пойму, что мои стихи или рассказы важны кому-то кроме меня, и мы их тоже издадим.
После того как у нашего издателя прошли обыски и всю технику изъяли, единственной электронной версии моей книги не стало, поэтому сейчас мы готовим к изданию предпоследнюю режиссёрскую версию без цензуры и с картинками. Может быть, туда же мы добавим и какие-то стихи, не знаю.
Просто всё, что я делаю, всё, что пишу, кирпичиками встраивается в полотно жизни, и мне кажется не совсем правильным вынимать эти кирпичики с их мест, чтобы сложить их стопкой где-то в другом месте. У меня есть стихи и рассказы, которые нигде не были опубликованы, потому что для них не было подходящего момента. И не факт, что будет, но я не гоню за это совершенно.
Когда следователь уничтожил жёсткий диск с проектом моего музыкального альбома и исходниками моего фильма, которыми я занимался перед задержанием, я не мог найти себе места. Ладно пытали, ладно сфабриковали дело, ладно дали 18 лет, но чем вам помешал мой альбом? Там же в большинстве треков даже слов не было. Я сильно переживал из-за этого, а потом понял, что любые наши нереализованные идеи навсегда остаются с нами, что это жертвоприношение нашему творчеству. И что любая невысказанная мысль приносится в жертву высказанным.
Есть ли у тебя любимые авторы?
Да, мне очень нравится поэзия Карла Юнга. Это звучит странно, потому что все привыкли воспринимать поэзию как стихи, но, как я уже говорил, поэзия это не про сами слова. То, как Юнг рассказывает об архетипах, о символической жизни, о чувствах, о синхронии... он просто потрясающий. В «Тавистокских лекциях» этот швейцарец, чей родной язык немецкий, на прекрасном английском рассказывает многонациональной публике о дао, и зал аплодирует ему стоя.
Его комментарии к Тибетской книге мёртвых, наверное, самое потрясающее, что я читал по клинической психиатрии. Мне неизвестен автор самой «Бардо Тодол», но сам ее текст тоже глубоко поэтичен.
Достоверно мне неизвестен и автор Бхагавадгиты, но слово «гита» переводится с санскрита как «песня». Песня Бога. Что может быть, блин, поэтичнее? Она написана шлоками — такими изящными двустишиями по 32 слога. И чтобы перевести текст правильно, перевод каждой шлоки должен занять одну-две страницы. Пока что самый лучший перевод, что я читал, сделал Джек Хоули. Там нет рифмы, но она там и не нужна.
Когда много лет назад я писал остросоциальные песни, то понял, что рифма – это ещё не поэзия. Это просто такой переходник между образами и словами. Поэтому поэзия не только про рифму, а рифма далеко не всегда про поэзию.
Совок вот использовал стихи для агитации за советскую власть и пропаганды советских ценностей, но тем и ценнее для меня поэзия некоторых советских авторов Серебряного века, которые, «как то, сквозь щель в асфальте, деревце», создавали замечательные стихи.
Мне совершенно не нравится Маяковский как таковой, но для себя я делю его творчество на «Облако в штанах» и всё остальное. «Пускай, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю, солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи…» Цепляет же? Меня – да. Может, я предвзят, потому что мне просто нравится переосмысление Нового завета, не знаю. Но ещё меня цепляют его совершенно больные чувства к Лиле Брик. Остальное же читать невозможно. Я не могу по крайней мере.
Само название века «серебряный» без дополнительных объяснений заставляет нас ощутить его суть. Золотой век – это как-то роскошно. А скромный «серебряный» – это про второе место, где никто даже не претендует на первое, борьба за превосходство просто не интересна. Серебро – это про столовые приборы, а не про корону, про потемневшие от времени украшения, про монетку в графине, которая обеззараживает воду в нём…
Я не могу со всей ответственностью назвать Бродского, Ахматову, Мандельштама или Цветаеву моими любимыми авторами, но они оказали на меня серьёзное влияние, и многие их стихи я не могу читать без слёз.
Вообще слёзы – это, мне кажется, индикатор того, что образ интуитивно воспринят. В конце концов, мы же облекаем образы в слова, именно чтобы поделиться ими, и очень круто, когда у кого-то текут слёзы и он не может объяснить почему.
Был такой физик Ричард Фейнман. Он играл на ручном барабанчике, изучал почти все известные человечеству науки и понимал базовые принципы устройства мира. Как-то раз его спросили, не кажется ли ему мир скучным и понятным из-за этого. На что он ответил, что всё наоборот: мир кажется ему гораздо более интересным и захватывающим, чем если бы он о нём ничего не знал. Так вот, его вклад в науку, вся его жизнь, он сам, – всё было пронизано поэзией, благодаря чему квантовая механика вообще смогла быть хотя бы приблизительно понята простыми смертными.
Не нужно быть физиком, чтобы наслаждаться красотой, например, туманности «Столпы Творения», свет от которой шёл до нас 7000 лет и которая 6000 лет назад была уничтожена Сверхновой, что мы увидим только через тысячу лет. Но согласитесь, чтобы оценить эту красоту, просто необходимо быть поэтом. Или хотя бы попытаться им стать.
Кстати, насчёт «стать поэтом». Может быть, ты можешь выделить кого-то из политзаключённых?
Кстати да, мне очень нравятся некоторые вещи у моих подельников Максима Иванкина и Ильи Шакурского. Вообще я заметил, что тюремный примитивный быт раскрывает творческий потенциал и многие начинают писать в тюрьме. Илья вот замечательно научился рифмовать с тех пор, как сел, и наконец-то он понял, что нет смысла рифмовать на глаголы, потому что они все одинаково заканчиваются. У него потрясающая ритмика и очень такие бархатные аллегории. Напоминает Набокова, потому что когда читаешь, то присутствует ощущение такого, знаете, приятного шелеста слов. Он большой молодец, что практикует, и я очень рад, что у него есть возможность делать это каждый день.
Что касается Макса, то у него есть совершенно потрясающие квадратные стихи, которые сам он почему-то ненавидит, при этом предпочитает писать в каком-то типа неофутуризме, который я совершенно не понимаю, но интуитивно всё равно ощущаю, что в этом что-то есть. Я думаю, у него большое будущее в поэзии. Когда он читал мне какой-то стих в суде, я заметил, что у него одна строчка написана дактилем, другая амфибрахием, на что он сделал удивлённое лицо и решил, что я говорю о каких-то ископаемых животных. С этого момента он начал изучать теорию и в итоге в качестве последнего слова читал нам лекцию про литературный приём «заумь», который взяли на вооружение российские репрессивные суды.
Достойные вещи можно встретить у многих политзаключённых и настоящего и прошлого. Иногда читаешь стихотворение, вроде ничего особенного, но чувствуешь, что автор не может сказать прямым текстом не потому, что слов нет, а потому что нельзя, потому что стыдно, потому что накажут, потому что опасно говорить.
Ну… нет, если честно. Сложно так сразу вспомнить, ничего не приходит в голову. Ну, это просто концепция. Она всем доступна. Например: «Небо уронит ночь на ладони… Нас не догонят. Нас не догонят…» Как и большинство людей сегодня, ты закрываешься от окружающих, забываешь об искренности, и для тебя это просто набор слов, но однажды в правильный момент эти слова звучат, например, из какого-нибудь окна соседней тачки на светофоре и совершенно случайно задевают в тебе что-то. В памяти всплывает, как те, кто тебя не понимает, совершенно беззащитного перед ними, толкают в спину, и ты падаешь, раздирая ладони в кровь. Так небо роняет ночь на ладони. Они делают это с тобой и вообще не догоняют, что творится в твоей душе. И такая поэзия – это способ взаимодействия с людьми на уровне немного более сложном, чем простой пересказ событий, на уровне чувств, ощущений, там, где сами по себе слова звучат неубедительно.
Ты говорил про квадратные стихи Максима. Можешь уточнить?
У него есть очень крутой квадратный стих про время, где есть слова о том, что, когда время течёт очень медленно, оно просто нам мстит за убиваемые нами моменты. И никто не знает про этот стих, потому что он, блин, квадратный и Макс его никому не показывает.
А в чём квадратность этого стиха? Я об этом.
Квадратные стихи – это которые с рифмой АБАБ, АББА, ААББ. Я как-то раз попросил Максима расставить цифрами, что с чем рифмуется, так у него получилось: 1 – 2 – 1 – 3 – 3 – 4 – 2 – 1,5 – 2 – 3/2 – 4 – 1,5/2. Я говорю:ладно, я могу понять 1-2-1-3, но что за полтора? Он говорит: ну там рифма как у 1, только в середине строки. Я говорю: хорошо, допустим. А три вторых это что за ритм такой? Он говорит: это не ритм, это рифма на три, а ритмика, как в два. Ну окей, а что за полторы вторых? Он говорит, там рифма, как на один, в начале строчки, и нужно читать с ритмикой, как на два, чтобы... я уже не помню, короче, как он объяснил, но там какой-то безумный ответ был. Иногда мне такое заходит, а иногда ни хрена непонятно.
Просто мне нравятся именно квадратные стихи типа АБАБ, потому что они про первобытную ритмику человечества. Наши предки эволюционировали под эти ритмы, поэтому, мне кажется, массовому читателю такое заходит гораздо легче. Ведь кто-то пишет стихи, чтобы его мысли отозвались у кого-то, тронули, пробудили, а у кого-то творчество только ради творчества, но и то и другое про взаимодействие, потому что поэт всё равно рассчитывает найти родственную душу, которая поймёт его, увидит красоту создаваемых им форм, глубину его образов. Даже отвечая на вопросы «Свободной поэзии», возможно, не совсем понятными ответами, я надеюсь, что всё равно найдётся тот, кто поймёт меня. Для многих из нас нет другого способа быть действительно понятыми.
И всё это такая разная поэзия, но в конечном счёте она всё равно про связь между людьми. Про красоту нашего взаимодействия. Про искренность сосуществования.
У тебя есть любимые произведения? Что можешь порекомендовать к прочтению?
Наверное, нет чего-то, что я мог бы прямо рекомендовать кому-то, тем более если я не знаю того, кому даю рекомендацию. Разве что Бхагавадгиту, потому что это всё-таки слова того, кто хорошо знает всех нас.
О чём тебе проще писать, а что даётся не очень?
Я руководствуюсь принципом «Можешь не писать — не пиши», поэтому передо мной редко встаёт такая проблема. На день поддержки жертв пыток мы в телеграм-канале выкладывали пост про пытки и приложили видео, где я читаю стихотворение о пытках. Я совершенно не хотел его писать, и, если бы меня кто-то попросил сделать это сейчас, я бы точно не стал, потому что это какая-то ужасная пошлятина — писать стихи о пытках, будто это какая-то штука, которую нужно выставить напоказ, гордиться ей или, не знаю, хвалиться, типа вот меня пытали, а чего добился ты?
По этой же причине у меня не очень много стихов. И по ней же: мне нравится очень мало стихов других авторов, и я не люблю длинные стихи. Со стихотворения «Включая тягу регулярно…» начинается моя книга именно потому, что получилось в два четверостишия уместить всю книгу.
Мне сложно сказать, как это происходит у других, могу говорить только за себя, поэтому вряд ли это можно считать советом, в любом случае я надеюсь, что никто больше не окажется в такой ситуации и мой пример останется для других гипотетическим.
Когда я писал тот стих про пытки, у меня даже не было черновиков, всё происходило само собой, потому что я просто уже не мог не написать это стихотворение. Моё лицо онемело от ужаса, я ходил туда-сюда по камере и думал, что можно сделать, чтобы, если меня сейчас придут пытать, сразу покончить с собой или хотя бы снова залить всё кровью, чтобы потом доказать факт пыток. Я думал, как присоединить провода к решётке, чтобы эти садисты не смогли открыть её, думал, как плеснуть в них кипятком, чтобы потом сказать: «Вы узнаете того, кто меня пытал, по ожогу на лице».
И когда нервное напряжение достигло пика, я просто скрутил самокрутку, сел, закурил, написал это стихотворение, прочитал, что получилось, и из моих глаз бесконечным потоком потекли слёзы. Я не мог остановиться, и вместе со слезами меня покидала вся эта суета, все эти планы, мир становился отчётливее, с глаз сошла пелена, и я просто успокоился. В тот момент для меня не существовало иного способа прислушаться к своим мыслям. Всё перекрывали нескончаемые сцены насилия, прошлого и будущего.
Фемиды глаза перетянуты скотчем.
Я порву любой узел, будь он непрочен
и чтоб не внемлить злу, закрою я уши.
Я кляпом спасён от зла изречения
и плотным мешком, чтобы зло не узреть,
Только тогда я услышал себя настоящего. Страх перестал заглушать мои собственные мысли, и я смог понять наконец, что я боюсь не самих пыток, а того, что они проникнут в мою душу и изуродуют её.
На суде адвокат попросила меня прочитать это стихотворение, и сначала я прочитал его только ей на диктофон. Я не смог дочитать его нормально, лились слёзы, не хватало воздуха. Но как ни странно, я вспоминал в тот момент не пытки, не переживал их заново. Я плакал потому, что вся эта боль, выстраданная в слова, спасла мне жизнь. Я понял, что, если бы не стихи, я бы точно покончил с собой.
Как поэзия может помочь в условиях неволи?
Поэзия — это язык наших душ, связь между ними, а главное, это связь между твоим собственным сознанием и душой, фундаментальная связь. Может быть, читая стихи, ты узнаешь о себе что-то новое, а может, захочешь написать что-то сам и поймёшь что-то о себе, о нас, чего не мог выразить словами раньше.
Когда арестовали моего прекрасного наставника, запрещённого в полный рост Льва Александровича Пономарёва*, у меня был суд по видео из СИЗО, и утром перед судом я написал стихотворение в его поддержку. Но это было не про «Свободу Льву Санычу», а про солидарность и любовь. Наше с вами сотрудничество, наше единство могло поддержать не только всех нас, но и его. Ведь ради этого всю жизнь и сражается Лев Александрович, ради этого живу и я сам, поэтому на суде я попросил адвоката Ирину Бирюкову* снять меня на видео и прочитал это стихотворение.
…Весь наш секрет в душевном состоянии.
Клубок всей мощью горизонта невесом.
Способные любить сердца не чуют расстояния