Гугу гагу

1•°Имя:

Его никогда не называли так, как крестят в церкви. В том мире, где даже имена стали товаром, у него не было денег на такое роскошество. Он подобрал своё имя сам, как подбирают сломанную вещь, которая ещё может пригодиться.

Бутхилл.

В нём слышен скрежет металла по камню — то, как он точит свой нож по ночам, когда туман подступает слишком близко к его лачуге. В нём есть низкое, горловое «ут» — звук, который издают крысы, когда их тревожат в норах. И есть этот резкий, обрывающий жизнь финал — «илл», похожий на последний вздох или на то, как захлопывается дверь перед ангелом.

Для городских он просто «тот седой мальчишка», бродяга, пахнущий дымом и землёй. Но среди Странников, в их покосившихся деревнях у Разлома, это имя произносят шёпотом, с уважением к тому, кто каждый день смотрит в туман и не превращается в тварь. Он получил его в ночь, когда в одиночку зажёг трёх ангелов, впервые увидев, как пепел красивее света.

Бутхилл — это имя-клинок, имя-шрам, имя человека, который слишком упрям, чтобы гнить.

2•°Возраст:

Ему двадцать пять. Восемь из них — гниль города, которую он выплюнул. Остальные — дорога к Разлому и обратно, каждый раз неся на плечах чей-то пепел.

В его висках седина, которая бывает у стариков, но глаза — у тех, кто слишком много раз смотрел в туман и видел, как тот смотрит в ответ.

Он не молод. Он просто ещё не умер.

3•°Класс:

Он из тех, кого город называет «пустым местом». Странник — это не выбор, это приговор, который выносят ещё при рождении: ты не вписался в гнилую схему, не научился кланяться и не понял, что молитва дешевле хлеба.

Живёт он за пределами — там, где стены домов заменяет туман, а соседями становятся не крысы, а тишина перед тем, как Разлом выдохнет очередную тварь. Его деревня — пара покосившихся хижин, огород, который родит раз в пять лет, и общая могила, которая пополняется чаще, чем стол.

Горожане посмеиваются. Для них Странники — полулюди, грязь под ногтями большого города, которой можно брезгливо пнуть и забыть. Бутхилл не обижается. У обиды нет смысла, когда ты каждую ночь слышишь, как ангелы шевелятся в тумане в трёхстах шагах от твоего порога.

Странники не просят пощады. Они просто живут — ровно до тех пор, пока Бог не вспомнит, что забыл их добить. И в этом Бутхилл среди своих — такой же молчаливый, такой же цепкий, такой же привыкший, что завтрашний день — это не обещание, а вопрос.

Он Странник. А это значит, что его никто не позовёт. Но когда ангелы придут за городскими — он услышит крики первым.

4•°Характер:

Бутхилл — колючий, как старая проволока. Он не лезет в драку первым, но если его тронуть — ответит так, что противник пожалеет о своей матери, родившей его на свет. В деревне Странников его уважают, но не любят. Слишком жёсткий взгляд, слишком резкие движения, слишком часто он смотрит в сторону Разлома так, будто высматривает кого-то, кому должен.

Но главное в нём — это ненависть.

Она не кричит. Она сидит тихо, свернувшись где-то под рёбрами, и греется о его сердце. Он ненавидит всё, что пахнет божественным. Ангелов — за их белые одежды и голодные глаза. Бога — за его презрительное «мерзость», которое до сих пор звенит в ушах каждого, кто был на той Памяти Святых Теней. Молитвы — за их лицемерную сладость, за то, как люди шепчут «прости» одной губой, а другой — планируют предательство.

Он не заходит в церкви. Даже мимо проходит по другой стороне улицы, если город вынуждает его туда сунуться. Когда кто-то рядом начинает креститься или шептать «Господи, помилуй» — Бутхилл просто отворачивается и сплёвывает. Не грубо. Без театральности. Так, будто услышал что-то неприличное и не желает этого замечать.

Он не спорит о вере. Он считает её болезнью. И себя — переболевшим.

При этом Бутхилл не жесток без причины. Он может поделиться последним куском хлеба с чужим ребёнком. Он никогда не бьёт лежачего. Он помнит имена всех, кто ушёл в туман и не вернулся. Но попроси его прочитать молитву над могилой — он просто уйдёт. Или выроет землю голыми руками, но не откроет рта для слов, обращённых к тому, кто послал ангелов убивать.

В бою он страшен. Не потому что силён — потому что не боится умереть. Смерть для него не трагедия. Трагедия — сдохнуть на коленях со сложенными ладонями.

Он не верит в искупление. Не верит в прощение. Единственное, во что верит Бутхилл — это огонь, который сжигает ангелов дотла, и собственные руки, которые этот огонь держат.

5•°Внешность:

Он выглядит так, будто его пересобрали из того, что не захотело гнить.

Рост выше среднего, но сутулость, привычная для человека, который годами пригибался под низкими дверями Странничьих лачуг и уклонялся от ангельских когтей, делает его ниже. Плечи широкие, но тощие — мышцы обтянуты кожей так плотно, что видно каждое сухожилие. Он не производит впечатления сильного. Он производит впечатление живучего.

Лицо — то, что осталось. Острые скулы, глубоко посаженные глаза, цвет которых трудно определить: в них нет ни зелени, ни синевы, ни серости — только выцветшая усталость и тусклое, давно не мытое стекло. Нос когда-то был сломан, и сросся криво и это заметно, но ему плевать. Губы тонкие, вечно потрескавшиеся, иногда кровоточат, и он слизывает эту кровь машинально, не замечая.

Но главное — седина. В двадцать пять он сед, как пепел. Не благородная проседь, а жёсткая, нечёсаная, будто кто-то выдернул из него все краски одним движением. Волосы длинные, спутанные, падают на лицо грязными прядями — он их не стрижёт, потому что некогда, не моет, потому что негде.

А теперь самое важное — то, что Разлом сделал с ним.

Туман не отпускает просто так. Если человек остаётся жить после того, как дышал им слишком долго — он платит. Бутхилл заплатил телом.

Его правая рука от плеча до кончиков пальцев покрыта странной, темной как чернила коркой. Она не блестит, как сталь, а скорее напоминает застаревший свинец или окаменевшую ртуть. На ощупь холодная, гладкая, непривычно твёрдая.

Такие же следы на левой стороне шеи. Тонкие, филигранные линии, похожие на трещины в старой статуе, тянутся от уха до ключицы. Если присмотреться можно заметить, что под этими трещинами не видно мышц и крови. Там что-то другое. Серое. Мертвенно-блестящее.

Грудь и рёбра тоже затронуты. Под рубашкой, которую он никогда не снимает при чужих, скрываются участки, где кожа стала похожа на окаменевшую ткань — жёсткую, негнущуюся, будто приросшую к рёбрам изнутри. Когда он дышит, эта часть тела не движется. Дышат только живые участки. И дышит он теперь всегда неглубоко, словно боится разорвать себя пополам.

Походка у него слегка неровная. Правая нога тоже тронута — от колена до щиколотки, корка покрывает внешнюю сторону голени. Он не хромает явно, но есть в его шаге что-то механическое, нечеловеческое. Щелчок. Маленькая заминка. И снова шаг.

Городские шарахаются от него. Не потому, что он страшен в привычном смысле — а потому, что от него пахнет не только грязью и потом. От него пахнет Разломом. Теми самыми ангелами. Той самой смертью, которая не смогла его забрать и поэтому теперь живёт в нём, перекраивая его по своему образцу.

Бутхилл не скрывает это. Ему незачем.

Он — напоминание. Божество не добило. Туман не переварил. И теперь по земле ходит человек, в чьей плоти поселилась святость наоборот. И этот человек улыбается только одному — когда смотрит на огонь, который сжигает ангелов дотла.

6•°Биография:

Он родился не в городе. Это было первым счастьем и первым проклятием.

Деревня Странников, затерянная среди чахлых деревьев и серых камней, в часе ходьбы от ближайшего Разлома. Там не было церквей. Там не было святых. Там были только люди, которые знали, что Бог забыл их ещё до рождения, и поэтому не просили — просто жили. Пахло дымом, кислой капустой и страхом. Но страхом привычным, как старый плед, который не греет, но выбросить жалко.

Его звали не Бутхилл тогда. У него было имя, данное матерью, тёплое, короткое, которое он сам забыл. Он не вспоминает его нарочно. Слишком больно.

Отец был охотником — не на зверя, на ангелов. Худой, злой, с обожжёнными руками и вечной усмешкой человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться. Он учил сына главному: «Не смотри в туман слишком долго. Он смотрит в ответ. И однажды — позовёт». И ещё: «Огонь — единственный Бог, которому стоит молиться. Потому что он хотя бы честно сжигает всё без разбора».

Мать была тихой. Она пряла, стирала, молилась — но не Богу, а старым, рваным иконам, которые сама же и ненавидела. Это была странная вера, похожая на болезнь: она знала, что Господь предал их, но не могла перестать шептать «прости». Перед сном она гладила сына по голове и говорила: «Ты вырастешь и уйдёшь отсюда. Далеко. Туда, где ангелы не летают».

Ему было тринадцать, когда ангелы пришли в первый раз.

Не за ним. За соседями через три дома. Он помнит крики. Помнит, как воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Помнит, как отец схватил факел, обернулся на пороге — и ничего не сказал. Только кивнул. Только посмотрел так, что у сына замерло сердце.

Отец не вернулся.

Мать прождала три дня, а потом перестала есть. Она не плакала — просто смотрела в стену и шептала своё вечное «прости». На четвёртый день она встала, взяла верёвку и вышла в сарай. Он нашёл её сам. И после этого — перестал быть ребёнком.

Он не хоронил её по обряду. Не читал молитв. Просто сжёг тело, как учил отец — огнём, чтобы туман не забрал. И когда пламя пожирало последнее, что у него было, он впервые почувствовал эту ненависть. Холодную. Тихую. Которая не кричит — она ждёт.

После смерти матери деревня стала чужой. Соседи смотрели на него с жалостью, от которой хотелось бить. Он ушёл. Бродил между Странничьими посёлками, работал за еду, учился убивать — сначала зверя, потом людей, пытавшихся отнять последнее. К шестнадцати годам он уже был известен в округе как «тот седой парень с острыми руками». Никто не знал, почему его волосы побелели так рано. Он сам не знал. Или не хотел знать.

Всё переменилось в один день.

Он возвращался в деревню, ту самую, где родился, после охоты. Нёс тушу кабана на плече, усталый, злой, привычно поглядывая на горизонт, где темнел Разлом. Деревня встретила его тишиной. Не той тишиной, когда все спят. А той — когда все мертвы.

Он бросил тушу и побежал.

Ангелы... Не один, а целая стая. Белые тени, скользящие между домов, молчаливые, быстрые. Они не рычали, не кричали, только шелестели крыльями, похожими на перламутровые лезвия. Деревня горела. Не от факелов, а от тумана, который сгустился так, что резал глаза. И среди этого ада ни одного живого. Ни крика. Ни стона. Только мокрый треск огня и хруст углей под ногами.

Он не знал, сколько их было. Пять. Десять. Он не считал. Он схватил факел из ближайшего костра и закричал — не от страха, от злости.

Он убил двух. Может, трёх. Сжёг, как учил отец. Но туман уже добрался до него. Он ворвался в лёгкие жгучим холодом, просочился под кожу, полез в кровь. Бутхилл упал на колени посреди пепелища, и последнее, что он помнил — как небо над ним стало белым. Абсолютно белым. Без Бога. Без ангелов. Без ничего.

Он очнулся через три дня один.

Деревни больше не было. Только чёрная земля и редкие кости, побелевшие от времени. Его тело... изменилось. Правая рука стала тяжёлой, холодной, чужой. Шею стягивало металлическими нитями. Он поднёс руку к лицу и не узнал её. Она блестела в свете догорающих углей, как старая бронза.

Он не плакал. Слёзы кончились ещё в тринадцать.

Он встал. Посмотрел на горизонт — туда, где маячил городской шпиль, проткнутый серое небо. И подумал только одно: «Отец говорил — огонь единственный Бог. Теперь во мне есть и кое-что от тумана. Значит, я теперь ничей».

Он не вернулся к другим Странникам. Не нашёл новую деревню. Он пошёл к Разлому — самому большому, самому старому, тому, из которого ангелы выходят чаще всего. И там, на краю, глядя в туман, который смотрел в ответ, он подобрал себе имя.

Бутхилл.

Словно клятва. Словно приговор. Словно напоминание — кому и за что.

Теперь он бродит между мирами, не городской, не свой, не чей-то. Он не ищет мести. Месть слишком легка. Он ищет способ заставить Бога пожалеть о том дне, когда тот сказал «Мерзость» и послал ангелов.

А пока он просто сжигает тварей. Одну за другой. И ждёт момента, когда сможет ткнуть пальцем в небо и сказать: «А теперь — твоя очередь».

Но это не сейчас.

Сейчас он сидит на грязной улице, седой парень в потасканной одежде, и царапает шею пальцами, глядя в своё отражение на пыльном стекле. И не видит там себя. Видит только тень. Ту самую, которую забрал туман. И которую он вернёт — даже если для этого придётся сжечь всё небо.

7•°Хэдканоны:

• Он не умеет спать лёжа. После того как туман вошёл в его тело, лёгкие работают иначе. Если он ложится горизонтально — начинает задыхаться. Поэтому спит только сидя, прислонившись спиной к стене, или стоя, опершись на металлическую руку. Часто просыпается от того, что сам себя душит.
• Он никогда не убивает женщин и детей. Даже если они — божественные твари. Даже если они нападают первыми. Он просто уходит, уклоняется, убегает. Потому что помнит мать. Потому что сам когда-то был ребёнком, которого туман не пощадил. Это его единственное правило. И он никогда его не нарушал.
• Он не умеет плакать. Физически. Туман высушил слёзные железы много лет назад. В самые тяжёлые моменты его глаза просто краснеют и начинают болеть, но ни одной слезинки. Он не знает, хорошо это или плохо. Просто факт.
• Он не помнит вкуса хлеба. Не потому, что не ел. Просто после Разлома его вкусовые рецепторы на половине языка омертвели — металлическая корка добралась и туда. Он ест, чтобы жить, но не чувствует ничего, кроме горечи и соли. Поэтому никогда не отказывается от чужой еды — ему всё равно.

Юз: @pelmeni2