КИСТЬ, ШВАБРА, КОРЖИКИ И ВСЯ ЖИЗНЬ

Тетя Аня легко заменяла слова, смысл которых она не понимала, другими, вполне ей понятными. Хорошо еще, ежели это происходило в разговоре. Хуже обстояло дело, если ее просили что-то передать. Это, уверяю вас, не всегда заканчивалось благополучно. А вот и пример. Из недавних.
Завмаг Моня Матусович, отправляясь играть в преферанс, вдруг вспомнил, что забыл предупредить благоверную об этом выдающемся событии. Уже садясь в машину одного из партнеров, он спохватился и окликнул тетю Аню, топтавшуюся у ворот.
- Аня! Передайте моей Соне, что меня увезли на пулю!
И уехал.
А тетя Аня осталась, дождалась эту самую Соню, и сообщила ей, что бедного Моню повезли расстреливать.
Про гангстеров и прочих рэкетиров в те времена и слухом не слыхивали. Расстреливали только наши советские органы. Впрочем, делали это часто и быстро.
Соню, впрочем, не так взволновала судьба мужа, как непременно грядущий обыск. Ну, не могут арестовать, а тем более, расстрелять человека без обыска. Кое-что надо было спрятать, кое-что перепрятать, кое что даже выбросить… За этими трудами, уже глубокой ночью и застал любимую муж, кстати, проигравшийся в пух и прах.
Во дворе сразу стало громко, но интересно. Лето. Окна открыты, комары и… такой увлекательный скандал. Все интимные тайны Матусовичей, кстати, исключительно нецензурные, стали достоянием общественности.
К утру Матусовичи угомонились, обсудили, уже на пониженных тонах ситуацию и решили, Что Ане, этой швабре музейной, несдобровать, и она за все ответит. С тем рано утром и вскарабкались к ней на четвертый этаж. Что они ей говорили или даже орали, скрыто за метровой толщины стенами дома, известно только, что прослушав до середины концерт этого дуэта, Аня схватила ту самую, уже упомянутую швабру и, умело ею орудуя – практика! – гнала Матусовичей аж до их парадной, перемежая тычки шваброй выражениями, отнюдь не парламентскими.
Свершив мщение, Аня домой не пошла, а села на скамейку, обхватила руками слегка травмированную швабру, и заплакала. Плакала она странно. Лицо неподвижно, а слезы катятся, катятся, катятся…
В не такие уж давние времена все во дворе и в школе точно знали, что из Ани получится большая художница, может даже лауреат. К этому и шло. Она была лучшей в художественном кружке дворца пионеров. Всевозможные призы, грамоты. Лучшей и в художественном техникуме. О ней писали в газеты, называли будущим одесской школы живописи… Аня поступила в строительный на архитектурное отделение. И тут ее эскиз здания к проекту чаеразвесочной фабрики привлек внимание. Проект еще до революции осуществил профессор В.И. Кундерт, так что эскиз был всего лишь очень красивой картинкой с натуры, но профессор Аню запомнил.
В ее жизни все изменила война. Погиб отец, в одночасье умерла мама. Аня продавала вещи, чтоб хоть как-то прокормиться. Стала искать работу. Узнав, что заместителем примаря стал Кундерт, обратилась к нему. Он предложил ей должность своего секретаря. Но проверку она не прошла. Комсомолка, дочь члена партии… Кундерт еле-еле добился для нее должности уборщицы. Пришлось сменять кисть на швабру. Работы было много, но и платили прилично. Хватало и на еду, и на кое-какую одежду. Оставшиеся соседи смотрели на нее косо или старались не замечать. Особенно больно было, что сторонилась Маруся. Только после войны Аня узнала, что Маруся носила еду на чердак фасадного дома семейству Зильберов. Носила и боялась всего и всех. Потом Зильберов переселили в подвал самогонщика дяди Вани… В примарии служили разные люди: такие, как Аня бедолаги, равнодушные, которым все равно кому служить и именно слуги оккупантов. Такие обслуживали верхние этажи, а Ане досталась уборка первого, где постоянно толпились просители и жалобщики. Домой она приходила усталая, сразу валилась спать. Дни слились в одну серую, как булыжная мостовая, ленту. В какой-то день, придя на работу, не застала никого, кроме мародеров. Румыны бежали. А через несколько часов в город вошла Красная армия.
Ане повезло. Ее не посадили. Говорят, больше ста тысяч сотрудничавших с оккупантами, отправились в лагеря. Но уборщица – слишком мелкая сошка даже для НКВД. Не посадили, но и на работу не брали никуда. Хотя, нет, взяли… уборщицей. Труд, бесконечный труд, боязнь опоздать – за это сажали! – и копеечная зарплата.
- При румынах было лучше! – как-то подумала, нет, даже прошептала она. И стала оглядываться. Вокруг никого не было. А была ее комната, которую она уже год, наверное, не убирала. Она знала, что в оккупацию гибли люди, знала про гетто, про пороховые склады, но все равно упрямо прошептала:
- При румынах было лучше!
А потом заплакала. Она сидела на разворошенной постели с неподвижным лицом, слезы, лились из глаз. Лились, лились. Она никого не успела полюбить и знала, что уже не полюбит. Что никому не придет в голову полюбить ее… Но надо было жить, и она училась как-то общаться, здороваться, отвечать на вопросы. Она тянулась к людям и побаивалась их. Однажды она помогла старухе из соседнего флигеля донести тяжелую корзину до третьего этажа. Та позвала ее в дом, угостила коржиками. Аня никогда в жизни не ела таких коржиков. Да что там, она вкуснее ничего не ела. Увидев ее восторг, старуха пообещала ее научить. И научила! Аня вообще частенько, в свободное время, забегала к ней. Ее как будто отпускало, и она говорила, говорила, радуясь этой возможности говорить. Но старушка вскоре умерла. Это было горе.
Время шло. Аня стала общаться с соседями, участвовать в скандалах, посиделках и дворовых коалициях. Она работала на двух, а порой, и на трех работах, приоделась, поправилась. Замечено было, что она никогда не бранит внука той бабушки Шурку, хотя малый был мастак на всякие пакости и практически всем, и Ане тоже, доставалось от него.
А еще, в какие-то, ей одной ведомые дни, она пекла коржики. Каким-то образом об этом практически одновременно узнавал весь двор. И лестница гудела под ногами людей. И Аня угощала всех. А сама не ела. Она сидела в сторонке с неподвижным лицом, и только в глазах ее мелькало, билось и никак не могло вместе со слезами вырваться на свободу счастье.
А на стенах всюду, где только было свободное место, висели картины. Ее картины, написанные когда-то или даже позавчера. Но кажется никто их не замечал…

Александр БИРШТЕЙН
Иллюстрация И. Бабиченко