СОЛОМОН ШВАРЦ - ИЗВЕСТНЫЙ ОДЕССКИЙ ПАРИКМАХЕР

– Боже ж мой, Фима, сядьте прямо и перестаньте крутить головой, будто вы не в кресле у Соломона Шварца, а на Привозе высматриваете дешёвую глянцевую скумбрию! – Соломон Маркович, потомственный парикмахер из салона «Люкс» на Ришельевской, грозно щелкнул ножницами возле уха клиента.
Ефим Борисович, известный в городе закупщик обуви, вздохнул. На его голове покоилась солидная, густая шевелюра, которой он страшно гордился.
– Соломончик, я просто спросил, почём сейчас фунт лимонов, – пробормотал Фима, пытаясь заглянуть в огромное зеркало в позолоченной раме.
– Лимоны – это кислятина для бедных умом! – отрезал Соломон, потянувшись за новой немецкой машинкой для стрижки, которую ему только вчера привёз из Гамбурга племянник Моня. – Вы лучше посмотрите на этот агрегат. Это же не инструмент, это целая филармония! Работает тихо, как вор на Молдаванке.
В этот самый момент в распахнутые двери салона «Люкс» ворвался сквозняк с Ришельевской, а вслед за ним – мадам Циперович, местная гроза всех коммунальных квартир.
– Шварц! – закричала она с порога. – Ваша тёща сказала, шо вы заняли у неё три рубля и забыли отдать обратно! Так я ей обещала напомнить!
От этого внезапного ультразвука рука Соломона Марковича, державшая новейшую машинку без насадки, дрогнула. Агрегат послушно и беззвучно совершил один уверенный проход от самого лба Ефима Борисовича прямо до затылка.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как на углу Дерибасовской падает курс доллара. Посреди пышной шевелюры Фимы образовалась идеально гладкая, сияющая взлётная полоса.
Соломон Маркович замер. Опыт тридцати лет работы в парикмахерской подсказывал ему, что кричать «Ой!» в таких ситуациях – это непрофессионально.
– Соломон… – тихо сказал Фима, округлив глаза в зеркале. – Шо это за просека в моих джунглях?
Шварц мгновенно переменился в лице. Он отступил на шаг, приложил палец к губам и посмотрел на Фиму с таким восхищением, будто только что закончил реставрацию собора.
– Фима! – шёпотом произнёс Соломон. – Ша! Не спугните гениальность! Вы посмотрите на этот череп! Циля, Изя, идите все сюда и посмотрите на эту анатомию! Это же не голова, это купол Одесского оперного театра в миниатюре! Какие линии! Какая стать!
– Какая стать?! – взвился Фима, багровея. – Ты снял мне половину волос под ноль! Моя Софа убьёт меня прямо на пороге! Она выходила замуж за мужчину с кудрями, а не за бильярдный шар! Шварц, ты сумасшедший! Я подам на тебя в суд, в профсоюз и лично товарищу Блюмкину!
– Фима, не делайте мне нервы, их есть ещё где портить, – спокойно ответил Соломон, продолжая уверенно водить машинкой по оставшимся волосам. – Ваша Софа – женщина с тонким вкусом. Она плакала за ваши кудри только потому, что не видела этой благородной лепки! Волосы – это грязь, Фима. В них заводится пыль Ришельевской и чужие глупые мысли. А голая голова – это зеркало чистой души и высокого статуса!
Через три минуты всё было кончено. На месте кудрявого закупщика обуви сидел абсолютно лысый, зеркально блестящий джентльмен. Соломон Маркович ловко брызнул на него одеколоном «Шипр», отчего Фима вздрогнул и зажмурился.
– Всё! – провозгласил Шварц. – С вас три рубля за стрижку «Бриллиант под солнцем Одессы». И два рубля за моральный подём!
Фима, тяжело дыша, встал со стула, подошёл вплотную к зеркалу и приготовился изрыгать проклятия. Он повернул голову налево, потом направо. Солнечный луч из окна упал прямо на его темя, отразившись на потолке весёлым зайчиком.
– Хм… – протянул Фима. – А уши вроде не так сильно торчат, как я думал…
– Торчат? – всплеснул руками Соломон. – Они у вас сидят, как влитые! Как два лепестка дорогой розы!
Фима провёл ладонью по идеально гладкой коже. Ощущение было непривычным, но невероятно приятным. Прохладный ветерок из окна ласково овевал макушку.– Ты знаешь, Соломон… – задумчиво сказал Фима, прищурившись. – В этом шо-то таки есть. Мой зять Моня вечно говорит, шо я выгляжу слишком старомодно для обувного бизнеса. А так… Слушай, я же теперь выгляжу как крупный американский негоциант! Или как французский артист!
– Фима, вы выглядите как миллионер, который временно скрывается от налоговой! – подтвердил Соломон.
В этот момент мимо окон салона «Люкс» как раз проходил старый Яша-антиквар. Он заглянул в стекло, увидел Фиму, остановился как вкопанный и уважительно снял шляпу.
– Ефим Борисович! – крикнул Яша через форточку. – Я извиняюсь, вы шо, открыли филиал в Лондоне? Вид у вас такой солидный, шо я прямо стесняюсь спросить у вас три рубля до пятницы!
Фима расправил плечи, выпятил грудь и гордо посмотрел на Шварца.
– Ну ладно, Соломон, – Фима небрежно достал из кармана хрустящую пятерку и положил на столик. – Сдачи не надо. Но если моя Софа хотя бы пикнет, я приду и побрею твоего кота.
– Фима, идите с богом и несите эту красоту в массы! – улыбнулся Соломон, пряча деньги. – А Софе скажите, шо теперь ей не надо тратиться на шампунь. На сэкономленные деньги вы купите ей три килограмма черешни!
Когда Фима гордой, вальяжной походкой вышел на Ришельевскую, Соломон Маркович повернулся к своему креслу, смахнул остатки кудрей и крикнул в глубину зала:
– Изя, кто там у нас следующий на очереди? Запускай! И сними, ради боchecks, насадку с этой немецкой машинки. Кажется, в Одессе начинается новая мода!