Антиархив и план чувств: что нам остаётся?
21 февраля в «Галерее на Песчаной» открылась выставка двух художниц Кати-Анны Тагути и Александры Моисеенко «Что остается?» — проект, исследующий способы обращения с памятью о людях, событиях и чувствах, рассмотренные с различных точек. Команда галереи пообщалась с художницами о проекте и методах работы с памятью, использованными в выставке.
У вас богатый опыт работы с разными медиумами. В проекте вы работаете сразу с несколькими планами: физическим и эмоциональным. От какого из них вы отталкиваетесь, работая с памятью в художественном смысле – или, может, они сосуществуют для вас параллельно в процессе работы?
Александра Моисеенко: Все эмоциональные переживания есть и в телесном, но, чтобы их понимать на этом уровне, нужен навык. Я этот навык развиваю. В некоторых темах, безусловно, понимание эмоционального и физического важно в одинаковой степени, но в проекте в первую очередь я отталкиваюсь от эмоционального. Думаю, что и большинству зрителей в первую очередь понятен эмоциональный план. Тем ценнее для меня обратная связь зрителя на графику о переживаниях физической боли, например.
Катя-Анна Тагути: Физический аспект. В предисловии к книге об архивной практике Керолайн Стидман говорит о Пыли, как метафоре современного исторического письма (пыль, как мусор, пыль старых документов и книг, и пыль, как «неизменный, упрямый набор убеждений о материальном мире, прошлом и настоящем»). В «Таблетках памяти» в качестве медиума я использую гипс и уголь, которые по аналогии с «пылью» можно принять как нарративный принцип этого письма, и как материал, имеющий не меньше ассоциаций, чем «пыль».
Эмоциональный аспект. Приметы давнего домашнего уюта, произвольно мною соединенные в спёкшиеся, сплавленные таблички, наподобие месопотамских пиктографических изображений («cuneiform tablets», где значение и рисунок совпадают), стали знаками, клинописью безвозвратно ушедшей или разрушенной жизни. Впервые такая ассоциация возникла у меня при разборе вещей после утраты родителей и продолжала преследовать меня. Эту тему продолжают развивать специальные пюпитры, сделанные из тех же материалов, что заброшенные дома: кирпичей, реек, арматуры, бетона.
В каком-то роде в работах экспозиции присутствует переосмысление архива: есть обращение к привычным форматам памяти – фотографии, отсылки на таблички, в которых могла ранее храниться информация разного рода, ныне представляющая историческую ценность. Тем не менее, здесь перекликается личное и коллективное, скорее отталкиваясь от личного. Так, архив как будто превращается в «антиархив». Как думаете, ваши работы – это кейс архивного или антиархивного?
Александра Моисеенко: Архивирование – действительно, одна из ключевых мемориальных практик, и его элементы мы можем найти в экспозиции, на первый взгляд. Однако работы экспозиции являются частью практики фиксирования неархивируемого. Это кейс антиархива с элементами автоэтнографии. Я вспоминаю фотографию с бабушкой и прабабушкой и другими родственниками на фоне натянутого клетчатого пледа, сделанную 100 лет назад. Я делаю зарисовку по памяти и, хотя помню детали (обувь на каблуке и мужские сапоги, меховой воротник и простой черный платок – эти детали важны для меня, чтобы составить своё представление о быте, возможностях и вкусе моих предков), я оставляю героев этого графического листа безликими. Теперь на этом листе не только мои предки и моя семья – это образ сотен тысяч других людей, живших в те годы, делавших фото на схожем фоне, имевших схожие возможности, которых ждали разные испытания. И хотя графический лист сделан с отсылкой к конкретной семейной фотографии, он теперь не о моих предках, он и о многих других. Фотография – лишь повод для разговора со зрителем. Это уже не мой личный архив.
Катя-Анна Тагути: Мои работы можно назвать архивными потому, что я не только использую информационные архивы, но и создаю их.
«В основном по своей природе все архивные материалы являются найденными, но при этом сконструированными; фактическими, но при этом фиктивными; публичными, но при этом частными» — Хел Фостер
Используя архивацию как метод, я всегда собирала, подбирала, выхватывала почти из мусора предметы, фрагменты, клочки, кусочки, обрывки, которые становились ценными благодаря этому собиранию, наделялись мною иным особенным смыслом. Эта любовь к фрагменту и вещи связывает меня с ничего не значащими на первый взгляд предметами, которым я придаю ту же ценность, какую обычно придают произведениям искусства. Возможно, так развиваются архивы — посредством мутаций соединения и разъединения. И поэтому это скорее антиархив.
Расскажите больше о своем опыте знакомства с memory studies и фокусах ваших художественных практик – как они сформировались и что подтолкнуло вас к осмыслению через предпочитаемые вами медиумы? Каждая из вас в разной степени увлечена предметным эмоциональным.
Александра Моисеенко: Я получила базовое образование по направлению «политическая наука» – это подготовка по широкому блоку социальных наук и гуманитарного знания. Это во многом сформировало мою оптику и находит отражение в художественной практике. Я не ученый и не исследователь memory studies, но и я, и мы все живем в так называемую «эру коммеморации». Обращение к памяти давно вышло за пределы академических дискуссий. Процесс переработки прошлого, причем коллективный, не остановить. Мы как-то представляем себе нашу историю и культуру, нас объединяют общие истории и воспоминания. Вокруг нас есть множество хранилищ памяти, инфраструктура и инструменты для поддержания коллективной памяти об определенных событиях (кино, тексты, музыка, музеи и т.д.). Memory studies, возникнув, или вернее сказать, оформившись в 1980-х, сегодня – междисциплинарная область, и проблемное поле этой дисциплины продолжает расширяться. А в эпоху технической воспроизводимости, например, появилась концепция цифровой памяти (digital memory studies) – о работе с памятью и прошлым, но в режиме диджитал, и это уже не про коллективное, а про личное (цифровой след).
Память как концепция очень метафорична. В проекте «Что остаётся?» мы отталкиваемся от личного, но через свои работы говорим о личном многих из нас и, таким образом, о коллективном. Мои личные воспоминания и память о прошлом, отраженные в графике, узнаваемы и релевантны для других: у зрителя есть аналогичный опыт, воспоминания и чувства. У нас есть воспоминания об одном и том же периоде истории, и актуальные темы для размышления о прошлом у нас тоже общие.
Катя-Анна Тагути: Проект «Что остается?» основан на методах memory studies и автоэтнографии. Мы приглашаем зрителей исследовать, как память сохраняется через предметы/объекты и истории, как она влияет на нашу идентичность.
Разделяете ли вы для себя работу с личной и коллективной памятью? Если да, то каким образом, или почему не разделяете?
Александра Моисеенко: Я бы говорила, в первую очередь, о личных воспоминаниях, когда мы говорим о личном. У нас есть индивидуальное знание, и мы превращаем случившееся с нами (или с нашими предками) в историю. Коллективная память рождается через коммуникацию между людьми, между людьми и институтами. В любом случае, она про общее, про объединяющие ценности. И здесь нарратив, который достраивает нашу идентичность на индивидуальном уровне, встречается с нарративом других людей.
Мне интересна та часть, где наши личные воспоминания объединяют нас. Так мы достраиваем свою идентичность и формируем идентичность социальной группы, общности. Например, о части событий, участниками которых были наши предки, может быть ничего не известно. И идентичность наша от этого фрагментарна. У нас просто нет части знаний (какие уж тут воспоминания) о себе. Достраивать или нет? Я выбираю достраивать, получить знания и сохранить память. И многие люди тоже делают такой выбор. И вот здесь мы уже говорим о коллективном.
В “таблетках памяти” Кати-Анны Тагути используются отливки, являющиеся лишь следом оригинальных объектов. Композиции подбирались как-то тематически или хаотично? Есть ли у отдельных таблеток свой отдельный нарратив?
Катя-Анна Тагути: «Привязанность» к каждой из «найденных» вещей является одновременно и мотивом, и методом: «соединить несоединяемое — именно в этом заключается моя работа как художника», выражаясь словами Томаса Хиршхорна. Эти предметы могли бы рассказать свои истории, но из акторов частной домашней жизни они превратились в свидетелей изгнания и гибели, со всеми повреждениями и утратами, которые изменили их нарратив. Что могут рассказать «выжившие»? Я лишь сохранила и зафиксировала их существование, предполагая «воображаемую расшифровку».
Александра Моисеенко отдельное внимание уделяет совмещению чувства и памяти. Какие функции в данном случае выполняет иллюстрация как способ трансляции и в чем специфика данного формата в чувственном плане?
Александра Моисеенко: Иллюстрации здесь выполнены в виде заметок: зарисовок, сделанных быстро, будто во время рассказа, происходящего действия, или набросков, которые фиксируют момент, образ, и в конечном счёте – воспоминание. Эти иллюстрации/зарисовки/наброски дополняют «текст» автора в смысле его истории. Формат зарисовок позволяет зрителю достроить свой визуальный образ уже о его воспоминании и схожей истории. Так мы начинаем коммуницировать, объединяемся. Выразить чувственное, на мой взгляд, очень удачно позволяют простые формы, недосказанность, та же набросочность. Мы испытываем одни и те же чувства, мы понимаем друг друга, мы достраиваем предложенный образ. Мне хотелось попытаться сделать зрителя соавтором. Надеюсь, в какой-то степени это удалось.
Линейно или нет для вас время? Как это отражается для вас в искусстве?
Александра Моисеенко: В проекте мы обращаемся к концепции линейности: смотрим на прошлое (давнее и недавнее) и настоящее, чтобы провести ретроспективу, которая уже помогает составить план действий на будущее. Не уверена, что сегодня я готова говорить об образе будущего. По крайней мере, пока мы не разобрались с прошлым. Но еще я знаю, что время зависит от положения наблюдателя (привет, теория относительности), и пока мы наблюдаем – мы, пусть и немного, но влияем на процесс или явление. Тем важнее для меня уделять внимание таким темам, как память о прошлом и наши коллективные представления о нём. Пока не произойдет новый Большой взрыв, и наша линия времени не закончится.
Катя-Анна Тагути: Недавно в Абу-Даби на Culture Summit Abu Dhabi, посвященном теме «A Matter of Time» («Вопрос времени» - прим.ред.), обсуждалось изменение концепции времени, которое перестаёт быть линейным, и что это значит для культуры.Я верю, что благодаря культуре, которая всегда помогает осмыслить время, путешествовать в нём, мы можем «говорить» с ушедшими и воспринимать время как бесшовную продолжительность, в которой прошлое и будущее не разделены.
Катя-Анна Тагути – мультидисциплинарный художник. Родилась в Риге, в семье художника Якова Козлова, представителя академической школы русской живописи. Училась в МГАХИ им. В.И.Сурикова. Член Московского Союза художников. Участник международных выставок и проектов. Живет и работает в Москве.
Александра Моисеенко – художник-график, куратор. Родилась в 1987 году в степном Орске, где закончила художественную школу. Первое образование – в области социальных наук (НИУ ВШЭ, Москва). Изучала академический рисунок и живопись в МГАХИ имени В.А.Сурикова на курсе у А.А.Голышева, книжную иллюстрацию – в Школе Дизайна НИУ ВШЭ, училась графическим нарративам, инструментам и основам сценария комикса. Живёт и работает в Москве и Орске.