Мой прекрасный маньяк
Больше переводов в ТГ канале - Short_Story
Том 3. Глава 13.3
Вернувшись в комнату, Габриэль долго стоял у окна, глядя наружу. Дождь, барабанивший по стеклу, постепенно стихал и вот-вот должен был прекратиться. Но круги на воде, расходившиеся в его душе, не желали утихать.
Габриэль снова и снова задавал себе этот вопрос. Был ли правильным его выбор - солгать Клаусу? Удалось ли убедить его своими словами? Чувство вины и тревога, словно комья снега, катились и нарастали в его сердце.
Ничто не мучило Габриэля так, как ложь. Его давно тошнило от того, что другие обманывают его, но когда он сам обманывал кого-то, изнутри поднималась тупая, липкая тошнота.
Дело было не в какой-то особенно высокой нравственности. Просто ему было страшно. Страшно, что, обманывая даже себя, он постепенно привыкает к собственной порочности. Страшно, что его отец прошёл этим путём и пал, и теперь он, сын, следует по тем же стопам.
Он не хотел так жить. Хотел жить достойно и честно с любым человеком. Но само его существование, казалось, всё глубже увязало в фальши. Чем больше появлялось близких людей, чем больше было того, что хотелось защитить, чем сильнее тянуло к кому-то - тем хуже становилось.
В пепельнице на подоконнике уже выросла целая горка окурков. Но Габриэль снова закурил. Сердце почему-то продолжало биться учащённо, бросало в жар. Голова пульсировала, желудок тянуло тупой болью.
За этим холмом сигаретного пепла густел туман. Из сада, где дождь уже прекратился, тянуло влажным, холодным ветром. Ветер, смешанный с тяжёлым запахом разлагающейся листвы и резким запахом дождевой воды.
Постояв ещё немного у окна, Габриэль развернулся и направился к двери. На нём были лишь рубашка и брюки, но подышать воздухом в таком виде казалось неплохой идеей. Всё равно, даже если лечь в кровать, сон вряд ли придёт.
Пока он не вышел в сад, ему не встретился никто. Дорожки были тёмными и тихими. Луна, показавшаяся между тучами, разливала слабый свет. Пожелтевшая трава и почерневшие, гниющие листья у ног отливали тусклым серебром.
Прогулка была спокойной. Даже по мере углубления в сад не попадалось ни колючих кустов, ни ветвей, преграждавших путь. Всё потому, что Клаус велел убрать всё, что могло помешать.
Осознав это, Габриэль не смог сделать ни шагу дальше. Он замер, как вкопанный, среди густых старых деревьев.
Клаус всегда был впереди. Спиной к нему, лицом к тому, что вставало на пути. Так было и перед лицом смертельной угрозы, и в таких вот мелочах. Когда Габриэль смотрел на его широкую спину, его накрывали сразу два чувства. Облегчение и тревога.
Как долго он будет там стоять?
Дело было не только в беспокойстве за его безопасность. Где-то внутри прятался и мелочный, постыдный эгоизм. Как долго Клаус будет защищать его и переживать за него? До конца испытательного срока? Пока их связывают отношения начальника и подчинённого?
До того момента, пока все тайны Габриэля не будут раскрыты?
Холодная капля упала на переносицу. Капля была такой маленькой, что сначала показалось, будто это лишь показалось. Но затем капли начали падать и на лоб, и на щёки, и на плечи, постепенно увлажняя одежду. И всё же Габриэль не мог сдвинуться с места. Он не мог пойти вперёд и не мог повернуть назад.
Что, если спина человека, стоящего впереди, просто отдалится и исчезнет навсегда? Сможет ли он это выдержать?
Отец, крёстный, друг - все они предали его, но Клаусу Габриэль верил. Хотел верить. Потому что тот, даже говоря нелепые вещи, своими действиями показывал заботу.
А если всё это было лишь искусной ложью? Или даже если не ложью, но перестанет ему принадлежать... Во что тогда ему ещё можно будет верить?
Губы сами собой искривились в горькой усмешке. До встречи с Клаусом он ведь именно так и жил. Бесчувственно, заглушая боль реальности, терпя вынося одинаковые дни один за другим.
Изменил всё именно Клаус. Но сможет ли он теперь так же легко вернуться к прошлому? В этом он больше не был уверен. Он чувствовал себя сломанной шестерёнкой.
Габриэль тупо смотрел под ноги, в размокшую землю. На ресницах повисли капли, и теперь даже зрение стало затуманенным. Взгляд упал на запачканные грязью ботинки, и в этот момент...
- Ты же говорил, что не любишь дождь. А под дождём стоять, значит, нравится.
За его спиной возникла тень, и вместе с ней - безмятежный голос. Габриэль на мгновение застыл, затем медленно, нерешительно обернулся. Там стоял Клаус - в таком же, как и у него, простом облачении из рубашки и брюк. И так же, как он, принимая на себя учащающиеся струи дождя. Габриэль не смог скрыть растерянности:
- Я тоже люблю постоять под дождём.
На его лице читалось лишь бесстрастное, нагловатое признание факта. Засунув руки в карманы, Клаус прислонился спиной к ближайшему дереву. Капли, намочившие пряди, стекали по переносице.
- Если дождя нет, море становится до ужаса скучным. Я привык выскакивать наружу при каждом шторме. Теперь и на суше, если не намокну, мне как-то не по себе.
Ложь. Будь это правдой, он пришёл бы домой уже промокшим до нитки. Он вышел на улицу ещё до того, как дождь прекратился в первый раз - и раньше него. До такой простой мысли Габриэль и сам мог дойти. Он опустил голову и прикусил губу. И в этот момент в лунном свете мелькнула рука Клауса, выскользнувшая из кармана.
Впервые Габриэль видел его руку без перчатки. Он всегда думал, что прожилки, поднимающиеся по его запястью, - это просто выпуклые вены. Потом предположил, что это татуировка.
Но на его тыльной стороне ладони не было ни того, ни другого. Как ни трудно было поверить, это могли быть только шрамы. Грубые, бугристые, толстые, тёмно-багровые. Они были настолько резкими и отчётливыми, словно кто-то обмакнул кисть в густую краску и одним движением провёл ею по живой плоти.
Это явно был не обычный шрам от травмы. Даже Габриэль, видевший тысячи шрамов, никогда не встречал ничего подобного. Когда он осознал, что смотрит слишком долго, Клаус протянул руку вперёд.
- Особенность регенерации тканей. Когда рана заживает, всегда получается так.
Шрамы, похожие на следы от звериных клыков: один на правой руке, два на левой. И, в сравнении с ними, гораздо более тонкий, но не менее отчётливый горизонтальный шрам, опоясывавший, словно кольцо, первую фалангу мизинца левой руки. В отличие от остальных, он выглядел так, будто его чисто, одним движением, прорезал острый клинок.
Как же появились эти раны? Габриэль не мог задать этот вопрос вслух, он только смотрел на его руку. Клаус пошевелил пальцами.
- Зачем пугать людей дважды. Им и так хватает моего лица.
В его голосе не было и капли серьёзности. Он даже хвастаясь ткнул себя пальцем в щёку. В душе Габриэля закипала буря чувств.
Зачем он пришёл сюда, в самую глубь сада, в таком неподобающем виде, без перчаток, под дождь? Потому что побеспокоился о нём и выбежал вслед? Или чтобы создать такое впечатление?
Что-то тёплое застряло у него в горле. С трудом проглотив это, он опустил голову и увидел брызги грязи на его брюках. Таких пятен не было бы, если бы он вышел на неспешную прогулку.
Чаша терпения Габриэля переполнилась. Моменты, когда ему хотелось накричать на этого человека или схватить его за щёки и встряхнуть, и моменты, когда он благодарил его и улыбался - всё это бессистемно перемешалось в голове. Время, проведённое с ним, вдруг разрослось и обрушилось на Габриэля, словно лавина.
Кончик носа жгло так, что стало больно. Слёзы навернулись на глаза. Габриэль крепко зажмурился, потом открыл глаза. Капли дождя снова и снова собирались на ресницах, а затем стекали по щекам.
- Вы знаете, начальник, что вы невыносимо раздражаете?
Нет. Он не это хотел сказать. Но будто прорвало плотину, и яростные слова хлынули из него, обрушиваясь на Клауса.
- Почему вы вот так спокойно показываете это мне? Я для вас кто вообще? А если я возьму и разболтаю всем подряд? Вы же всегда это скрывали. Ни разу не снимали перчатки. Ни за едой, ни перед сном. Никогда. А теперь вдруг… начинаете говорить о своём лице, стоите под дождём среди ночи, ещё и специально промокаете…
Клаус молчал и только слушал. Габриэль почувствовал, как горячий ком поднимается к самому горлу.
- Разве не странно, стоять вот так, как дураки, под дождём? Вот в этом лесу? Вы могли бы просто оставить меня в покое или затащить внутрь. Но вместо этого, даже не надев пальто, почему вы просто продолжаете здесь стоять? С чего вы взяли, что я буду здесь так долго, и почему говорите только какую-то бессмыслицу?
- Лучше бы вы вообще не приходили! Вот, я уже весь на нервах, а у меня нет никаких древних артефактов, как у Пабло, и я не умею так заразительно смеяться, как Лайл, и я не солдат, как Сьюзен! Так почему вы продолжаете приходить ко мне? Берёте меня в свою карету, пускаете ночевать в свой дом, а теперь вот пришли сюда! Я устал на вас смотреть, начальник. Я хочу побыть один. Вы знаете? Из-за вас мне слишком тяжело. Я устал. Просто устал...
В этот миг перед глазами потемнело, а к его губам прикоснулось что-то тёплое и влажное. Габриэль застыл. Мысли, голос, даже дыхание будто выключились. Клаус почти сразу отстранился и криво улыбнулся.
- Хочешь ещё постоять под дождём? Я не против.
Сознание помутнело. Даже холод, пробиравшийся под промокшую рубашку, казалось, мгновенно испарился. Лишь одна мысль всецело владела Габриэлем. Не отпускать его. Не заканчивать этот момент. Пусть это продолжается.
Габриэль вцепился в его мокрую рубашку. Приподнявшись на носки, он снова прижал свои губы к губам Клауса. Веки, кончик носа, горло - всё горело. Но ничто не жгло так, как губы.
Габриэль крепко зажмурился. В совершенной темноте прошло несколько секунд. И всё это время он не чувствовал от Клауса никакого движения. Словно целовал статую.
Когда это осознание медленно дошло до него, разгорячённая, готовая взорваться голова стала стремительно остывать. Сила ушла даже из пальцев, впившихся, словно когти. Габриэль пошатнулся и отступил. Он и сам не понимал своего поступка.
То, что Клаус его поцеловал, было, должно быть, всего лишь попыткой сгладить неловкость, которую допустил он сам. Раз уж он сам однажды насильно его поцеловал, то теперь это было возмездием, способом поставить точку. Но он, Габриэль, окончательно всё испортил.
Его собственный голос прозвучал глухо в совершенно опустевшей голове. Габриэль никак не мог понять, почему он это сделал. Почему? Разве он не считал Клауса всего лишь начальником? Он, конечно, симпатизировал ему и полагался на него, но никаких других чувств быть не могло.
Габриэль с трудом выловил в памяти хоть какую-то правдоподобную причину. Это было похоже на попытку наскрести пыль в совершенно пустой комнате.
- На спиритическом сеансе, на балконе, вы же сказали мне потренироваться. Что у меня плохо получается.
- Так что, просто... я хотел потренироваться...
Кончики пальцев, сжатых в кулаки, впились в ладони. Хоть так он пытался уменьшить свой объём. Хотел сжаться в комочек и исчезнуть с этого места.
Холодные капли дождя падали на него, словно с упрёком. Габриэль подавил желание броситься прочь и с трудом заставил себя встретиться с Клаусом взглядом. Его лицо, лишённое всякого выражения, застыло, словно высеченное из камня. Было очевидно, что он сдерживает ярость, готовую взорваться.
Габриэль совершенно не мог представить, в чём выразится его гнев. И от этого было ещё страшнее. Будет ли он его ругать? Схватит за грудки и отшвырнет? Или, раз уж остались невыясненные вопросы, заставит себя улыбнуться и сдержаться?
Что бы ни случилось, это был результат, который он должен был принять. Но реакция Клауса не была ни одной из этих.
- Потренироваться. Значит, это была всего лишь тренировка.
С бесстрастным лицом он глухим голосом повторил эти слова. Усилившийся дождь стекал по его лицу. Габриэль дрожащим взглядом уставился на Клауса. Его тёмные, прежде спокойные, глаза метались и полыхали. Словно всё его самообладание было спалено дотла.
Клаус сделал шаг в сторону Габриэля. Лунный свет, лившийся с небес, был перекрыт его спиной. Казалось, весь мир погрузился во тьму.
- Да, я действительно так сказал. - проскрежетал он, стиснув зубы.
- Но если тренируешься, Габриэль, то нужно делать это правильно.
Ему не дали времени обдумать смысл этих слов. Тёплое дыхание, расплывшееся туманом, ещё не успело рассеяться, как Клаус схватил Габриэля за ворот и притянул к себе.
Их губы, охлаждённые дождём, встретились. Горячий язык проник между ними, прокладывая себе путь.
Габриэль широко открыл глаза. Холодные капли дождя скатились по его шее, запрокинутой назад. Тело постепенно остывало, но лишь точки соприкосновения с Клаусом нереально отличались по температуре. И пока он это осознавал, его рот продолжали яростно исследовать.
Габриэль не мог понять внезапных действий Клауса. Разве тот не был на него зол? Ему следовало оттолкнуть его. И спросить. Зачем он целует его, будучи в гневе?
Но, вопреки мыслям, тело постепенно слабело. И хотя должно было становиться страшнее, странным образом он чувствовал странное удовлетворение. Оно напоминало то чувство, когда впервые удаётся удержаться на воде, не идя ко дну.
Как в бурном потоке, беспорядочно размахивая руками и ногами, Габриэль с трудом следовал за грубыми движениями. Не зная, как надо. На самом деле, он даже не знал, правильно ли реагирует. Но не хотел отпускать Клауса.
Откуда-то донёсся солоноватый запах. Смешавшись с густым, влажным ароматом воды, он наконец вызвал в воображении место, где Габриэль никогда не бывал. Море. Не тихое и ровное, а взбесившееся, с валами, опрокидывающими суда, с чудовищами, поднимающимися из глубин. Он тонул в нём и испытывал такое блаженство, что мысль утонуть здесь, не вынырнув, казалась почти желанной.
Его язык будто взворошил самые глубины, туда, куда никто и никогда не имел права вторгаться. Поднялись невидимые волны. Дождевая вода затекала между ресниц, но никто из них не закрыл глаз. На мгновение губы разомкнулись, и Габриэль с трудом вобрал в себя воздух. И тут же губы снова накрыли его. Мягкая поверхность сминалась, вторжение продолжалось. Движения были яростными, как обрушивающийся шторм.
От нехватки воздуха голова кружилась, а сердце трепетало. Габриэль, чьи веки дрожали, в конце концов закрыл глаза. Примерно в тот момент движения Клауса замедлились.
Рука, сжимавшая ворот, схватила его за плечо, затем скользнула к пояснице. Другая рука обхватила его затылок. Их тела плотно прижались друг к другу, и язык, словно упиваясь, стал неторопливо скользить. Грубый аромат соли и ветра теперь стал гуще и тяжелее. Вниз, ещё ниже, словно хватая за лодыжку и стаскивая в пучину.
Габриэль почувствовал незнакомое, щекочущее кожу тепло. Ему захотелось сбросить что-то вроде ржавых доспехов и принять это тепло таким, как есть. Чтобы каждая крупинка, текущая по венам, пропиталась солёным запахом. Чтобы уютная, непроницаемая для света тьма поглотила его целиком.
Именно тогда он почувствовал боль, словно ему вонзили шило в живот.
Габриэль открыл закрытые глаза. От неожиданности губы разомкнулись. Клаус попытался снова накрыть их поцелуем, но Габриэль резко отвернулся и с силой оттолкнул его в грудь. Руки, которые ещё мгновение назад сжимали его, отпрянули с поразительной лёгкостью, словно их хозяин оцепенел от неожиданности и растерянности, не в силах сразу отреагировать.
Опустив голову, он увидел под ногами размокшую землю. Сбившееся дыхание превратилось в белый пар, рассеивающийся в воздухе. Габриэль почувствовал головокружение.
Он едва не укусил язык Клауса, не разодрал его губы в кровь. Если бы этот поцелуй длился дольше, так бы и случилось.
В такой тесной близости было невозможно скрыть боль. Их переплетённые тела стали практически единым целым, и любая, малейшая судорога одного неизбежно ощущалась другим.
В лесу, где солёный запах смешался с землёй, был слышен лишь шум дождя. Холодные струи падали, словно решётка, разделяя двоих.
Габриэль попытался усилием воли выровнять дыхание. Но эта попытка оказалась тщетной. Боль нарастала, затачиваясь остро, будто дезинфицирующее средство, льющееся на открытую рану.
Габриэль изо всех сил старался не согнуться пополам. Стоя прямо и терпя боль, он почувствовал, как забытый до этого холод поднимается от кончиков пальцев. Будто ледяное лезвие пронзило ему живот.
Больше он не мог терпеть. Даже просто стоять на месте стало невозможно. Лицо мгновенно побледнело, и из горла вырвался сдавленный голос:
Он не смел поднять глаз на Клауса. У него не осталось сил произнести ни слова больше.
Пошатываясь, Габриэль отступил, затем, собрав последние силы, побежал по размокшей дороге к особняку. С каждым шагом боль в животе усиливалась, заставляя его стискивать зубы.
Из-под его ног хлюпало, разбрызгивая мутную воду. Помехой была только она. Ничто больше не преграждало ему путь. Точно так же, как и когда он зашёл на аллею.
И никаких признаков того, что его преследуют, тоже не было.
Габриэль в изнеможении вернулся в свою комнату. Внутри царил ледяной холод. Виной тому было оставленное наполовину открытым окно.
Габриэль плотно закрыл и запер ставни и само окно. Задернул тяжёлые шторы. Вода с рукавов рубашки капала, оставляя тёмные пятна. Но холод всё не отпускал.
Окоченевшие пальцы несколько раз роняли спичку, не в силах зажечь огонь. Когда наконец удалось разжечь камин, Габриэль сел перед ним и закрыл лицо руками. Его сознание было полно отчаяния.
Он правильно сделал, что не спросил у Клауса причину. Даже если бы он что-то узнал, ничего бы не изменилось. Каким бы человеком ни был Клаус, факт, что у него такое тело, остался бы неизменным. Лучше уж ничего не знать, оставить всё непонятым и сбежать подальше.
Это был единственный способ Габриэля выживать в кризисах. Оставаться в одиночестве, прятаться и терпеть. Этот порядок действий, въевшийся в него, как инстинкт, позволял ему до сих пор оставаться в безопасности.
Боль усиливалась без всяких предвестников. Начавшись в животе, она распространилась по всему телу, терзая его с головы до пят. Каждый сустав словно дергали за ниточки.
Габриэль сжался в комок. С его промокшего тела капала вода. Руки дрожали, зубы стучали. Но Габриэль даже не мог переодеться в сухое - кожа болела от малейшего прикосновения.
Зажав сигарету в зубах и часто дыша, он ждал. Надеясь, что эта боль, хуже любого проклятия, наконец прекратится.
Поднимавшийся дым затуманил его взор. Он никогда ещё так сильно не ненавидел собственное тело.
Нет, на самом деле он ненавидел его уже очень давно. Болезнь - не преступление, а боль - не позор, но от этого она не становилась любимой. Её можно было лишь терпеть.
Почему он родился омегой у отца-омеги? Если бы он с самого начала родился бетой, то не стал бы подопытным. Как же было бы хорошо жить здоровой, обычной жизнью, без этой боли, что вторгалась в тело снова и снова. Без необходимости кого-то обманывать, без постоянной тревоги.
Эти вопросы всегда глубоко раздирали его изнутри. Для Габриэля размышления были сродни самоистязанию. В них не было смысла, только боль и зависимость. Именно поэтому он сознательно старался не углубляться в мысли. Вместо этого он смотрел лишь на то, что перед глазами, и действовал.
Но в дождливую ночь, в тёмной комнате, где единственный свет исходил от камина, и он один ощущал холод, было трудно избежать таких мыслей. Особенно когда действие лекарств ослабевало, и боль в животе начинала яростно биться, как в агонии.
Жар поднимался, тело горело. Кошка кружила вокруг Габриэля, беспокойно мяукая. Но у него не было сил даже повернуть голову.
Внезапно нахлынувшая острая боль медленно утихала. Словно сожалея, что не смогла полностью подчинить себе эту плоть, она проскользила по всему телу и неспешно отступила.
Габриэль сидел у огня, пока одежда полностью не высохла, затем перешёл и лёг на кровать. Ему чудился слабый шум дождя, но было непонятно, игра ли это воображения или дождь действительно шёл. Ставни и шторы скрывали окно, и ничего не было видно.
Да и что изменилось бы, если бы он увидел? Стало бы только холоднее.
Боль ушла, но сон не приходил. Тупо уставившись в потолок, Габриэль вспомнил засохший ландыш на своём домашнем подоконнике.
Когда он перед переездом в особняк Клауса ненадолго заскочил домой, он дотронулся до того цветка, и его кончик рассыпался, так что прикасаться снова он уже не мог. Наверное, он до сих пор торчит на подоконнике в своём уродливом виде.
Всё же надо было взять его с собой. Глядя на него, он обычно быстро засыпал.
Габриэль проснулся, ощущая слабый жар в теле. Снаружи кто-то стучал в дверь. По голосу было ясно, что это не Клаус. Габриэль прочистил горло и коротко откликнулся:
- Господин Валентин, вам следует поторопиться. Хозяин выехал раньше и оставил для вас письмо.
Габриэль взглянул на часы. Было семь. По сравнению с обычным временем, он проспал на целый час дольше.
Даже если вчера он рухнул и провалился в сон, он не мог проспать так долго. Он всегда просыпался на рассвете, во сколько бы ни ложился, и этот режим сбился лишь однажды на второй день работы в Теневой гвардии. Но тогда его всё же разбудила кошка.
Габриэль посмотрел в сторону. Кошка, свернувшись калачиком, лишь лениво моргнула, глядя на него, словно говоря: «Какое это имеет ко мне отношение?».
За дверью Джозен снова спросил, поторапливая. Габриэль потер лицо и ответил:
Поспешно натягивая одежду, Габриэль поймал себя на мысли, что происходящее выглядит странно. То, что Клаус уехал рано и один, ещё можно было объяснить неловкостью после вчерашнего. Но то, что он вызвал и его, означало другое. Не случилось ли чего-то?
Дурное предчувствие и спешка навалились разом, и Габриэль несколько раз промахнулся, пытаясь одеться. Накинув пальто и открыв дверь, он увидел, что Джозен протягивает запечатанный сургучом конверт. Принимая его, Габриэль спросил:
- Час назад. Карета уже ждёт, поторопитесь.
Габриэль ускорил шаг. Едва он успел вскочить в карету, как она тронулась с довольно высокой скоростью. Придерживаясь за сиденье, чтобы не упасть вперёд, Габриэль вскрыл конверт.
Внутри аккуратным, сдержанным почерком были написаны всего два предложения. Но даже этого было достаточно, чтобы кровь Габриэля застыла в жилах.
«Харви Уэст мёртв. Проведи ему вскрытие».