Янтарная тревога
Больше переводов в ТГ канале - Short_Story
Том 3. Глава 12.2
Теннесси заставил себя сесть. Его руки были испещрены ранами: вдоль длинных следов от ногтей уже успела запечься кровь. Все это произошло на рассвете. Его снова забило в конвульсиях. Теперь приступы стали случаться чаще, а их сила возросла настолько, что это чувствовал даже он сам, хотя память о самих моментах беспамятства отсутствовала. Челюсть ломило от того, как сильно он стискивал зубы, а каждая мышца в теле отозвалась истошным криком.
Теннесси невольно вспомнил их поездку в Мичиган. Энни и Коди тогда сидели, уткнувшись в iPad, и весело хихикали. Они сфотографировали его и снова зашлись в приступе хохота. Даже Эмбер, из любопытства заглянувший в экран, не смог сдержать смех. Кажется, это было какое-то приложение с фильтрами для камеры.
Когда жизнь, еще несколько дней назад казавшаяся абсолютно безмятежной, в одночасье рушится в бездну меланхолии, становится трудно разобрать, где истина, а где — лишь искажение. Словно тот самый фильтр.
Был ли этот внезапный провал в отчаяние той самой реальностью, из которой нет выхода? Или же это просто мимолетный миг, когда мир на секунду болезненно перекосило?
Теннесси смотрел на Эмбера тяжелым, затуманенным взглядом, пока тот осторожно наносил мазь на его раны. Ему казалось странным то, как Эмбер каждый раз, когда Теннесси было плохо, совершенно не подавал виду, как тяжело ему самому это дается.
Будь Теннесси на его месте, он наверняка хотя бы раз не сдержался и выплеснул обиду. Он бы точно спросил: «Почему ты каждый раз разрываешь в клочья наши счастливые мгновения?» Но Эмбер молчал. Эмбер был из тех, кто до последнего считал, что его собственное отчаяние станет лишь обузой для другого.
Теннесси понимал, что юноше сейчас не менее тяжело, и сам был готов принять любые его жалобы, любые капризы. Но Эмбер так и не подал виду.
Да и если вдуматься, он уже не был в том возрасте, когда просят разрешения «побыть ребенком», и не был человеком, который не умеет держать себя в руках. Он был достаточно зрел для того, чтобы просто молча сжать чужую ладонь.
«Стало бы мне легче, если бы он заплакал?» — пронеслось в голове у Теннесси. Он не знал ответа.
Он пристально смотрел на Эмбера, чьи мысли оставались для него загадкой. Болело что-то внутри, и эта боль была сильнее, чем саднившие раны на коже.
— Вам больно? — спросил Эмбер.
При этом его собственные губы были искусаны в кровь, он так отчаянно терзал их, сдерживая чувства, что на них выступили алые капли.
Закончив с мазью, Эмбер коснулся кончиками пальцев старых шрамов. На теле Теннесси, на руках, спине, груди — не было живого места, не отмеченного прошлым. Эмбер бережно, один за другим, гладил эти следы былой боли, оставляя на каждом невесомый поцелуй.
В моменты запредельного напряжения тело сужает сосуды, чтобы уменьшить потерю крови. Благодаря адреналину, бушующему в венах, человек перестает чувствовать боль. Поэтому Теннесси всегда казалось, что с ним всё в порядке.
Лишь спустя время он обнаруживал на себе глубокие рубцы. Он многократно проходил по самому краю, между жизнью и смертью. Большинство своих шрамов он находил уже тогда, когда они успевали затянуться, даже не помня, как их получил.
Проведя взглядом по руке Теннесси, блестящей от мази, Эмбер взял его за запястье. Горячие губы медленно опустились на тыльную сторону ладони. Между ними будто проскочил слабый электрический разряд.
В прошлый раз он солгал, но на этот раз Эмбер сказал правду. По крайней мере, на его теле не было повреждений, так что отчасти это была правда. Но внутри — нет.
Пока длился приступ, Теннесси не разгибался. Он сжимал кулаки так крепко, словно возводил вокруг себя непробиваемую стену, и отказывался возвращаться в реальность. Эмбер был вынужден наблюдать за этим от начала до конца. Ощущение собственного бессилия было сокрушительным.
Сначала он пытался гладить его по спине, надеясь успокоить, как раньше, но реакция Теннесси была яростнее, чем в самый первый раз. Он никак не откликался на слова. А ведь прежде, если долго звать и ждать, он подавал слабые знаки присутствия и даже мог вытолкнуть из себя пару слов сквозь пелену беспамятства.
— Наши отношения изменились, но почему вам всё так же больно?
Ладонь Эмбера скользила по каждому шраму на теле Теннесси, который отвечал невпопад.
Из-за того, что во время конвульсий Теннесси до предела напрягал травмированные руки и ноги, боль вспыхнула с новой силой. Заметив, как тот хмурится, Эмбер принес обезболивающее.
— Вы совсем ничего не помните?
Теннесси сидел на краю кровати, и Эмбер осторожно прислонился лбом к его лопаткам. Он чувствовал спиной жар его кожи. Несмотря на месяцы вынужденного бездействия, спина Теннесси оставалась широкой и крепкой.
Если бы только я мог укрыть его от всего мира... Эмбер мечтал спрятать его в уютном гнезде, где он видел бы только прекрасное. Но Теннесси не был беспомощным птенцом, нуждающимся в опеке. Эмбер подавил в себе горькую усмешку.
Это были осколки кошмара, острые, как сосульки. Что еще он мог сказать? Теннесси попытался пробраться сквозь дебри памяти. В том мире, через который он прошел, люди порой переставали быть людьми, превращаясь в куски плоти.
— Когда я мальчишкой скитался без дома или когда был на Ближнем Востоке... я видел слишком многое. Изнасилования и убийства были обыденностью. Но я всегда считал, что я не такой, как они. Оказалось, это было заблуждением. И был момент, когда я это осознал. …То самое чувство осознания — вот единственное, что остается в памяти после приступов.
Отчаянное осознание. В один день он оглянулся назад и увидел след, оставленный его собственной историей. Он думал, что это просто шаги, но, присмотревшись, понял — это кровавый след. Только тогда он по-настоящему осознал свою вину. Осознал, что подсознательно отделял себя от других, и теперь получал жестокий приговор за это высокомерие.
Он не спал несколько дней. Это было время, когда его душило отвращение к самому себе и мучили раздумья о том, куда идти дальше. Пули, разрывающие воздух. Взрывы, полосующие небо, словно проклятые фейерверки. …Он тоже был человеком.
Эмбер обнимал его со спины, поэтому не мог видеть его глаз. Он прижался к нему еще крепче, словно пытаясь слиться воедино. Иногда, даже когда они соприкасались кожей, Эмбера не покидало чувство, что между ними всё равно зияет пропасть.
«Всё будет хорошо» — избитая фраза, которую все говорят чуть ли не каждый день.
Эмбер и сам не знал, говорит ли он это страдающему Теннесси или себе самому.
Сердце ныло. В то же время его разум, привыкший к трагедиям, заливался издевательским смехом:
«Ну, что я тебе говорил? Неужели ты думал, что мир может быть настолько идеальным? Верил в существование безупречного счастья?»
Эмбер яростно тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Он выстоит.
Вопреки всем утешениям Эмбера и надеждам Теннесси, приступы становились только тяжелее. Их интенсивность и длительность неумолимо росли, превращая каждую ночь в поле боя. В одну из таких ночей, когда из-за бесконечных конвульсий им не удалось сомкнуть глаз ни на секунду, Эмбер крепко обнял Теннесси.
Как же это странно. Мир должен был окраситься в розовые тона, они должны были проснуться в новой, прекрасной реальности…
— Я не плачу, — ответил Эмбер, прижимаясь к нему.
Он отчетливо осознавал: он не может ему помочь. Проблема Теннесси не из тех, что решаются чужим вмешательством. И раз так, Эмбер по крайней мере не хотел становиться для него еще одной обузой.
Каждый раз, когда случался приступ, он из последних сил старался сохранять спокойствие. Он не хотел суетиться или впадать в панику на глазах у страдающего человека — он хотел быть той самой невидимой, но надежной опорой.
Насколько помнил Эмбер, раньше у Теннесси была только бессонница, но подобных пугающих симптомов не наблюдалось. Да и сам Теннесси как-то обмолвился, что с ним никогда не случалось ничего подобного.
— Если собрался нести чушь, иди спать.
Кровь всё еще сочилась из ран на руках Теннесси, кровотечение никак не удавалось остановить. Эмбер понимал: здесь уже не обойтись пластырем, нужно накладывать швы. Это не было смертельно, но медицинская помощь была необходима. Однако Теннесси лишь упрямо качал головой.
Эмбер прижался губами к его руке. Те раны, что едва начали затягиваться под слоем мази, снова разошлись, и из-под сорванных корок проступала алая кровь. Боясь причинить любимому боль, Эмбер не смел коснуться самих ран — он лишь осторожно прижимался теплыми губами к чистым участкам кожи рядом с ними.
Эмбер прикусил губу, так и не закончив фразу.
После того первого поцелуя с Теннесси Эмбер словно поселился в двух мирах сразу: днем он наслаждался дремотой в утопии, а ночью бодрствовал в аду. Идеальные, почти нереальные дни сменялись кошмарными ночами в бесконечном цикле. В те редкие ночи, когда Теннесси не бился в конвульсиях, Эмбер всё равно внезапно просыпался на рассвете и первым делом проверял, не больно ли ему — только так он мог успокоиться. Он забывался тревожным сном, просыпался и снова проверял.
Почему вы твердите, что всё в порядке? Я же насквозь пропитан кровью, которую вы проливаете. Это не может быть «в порядке».
Видеть страдания любимого человека — это наносило Эмберу незаживающие раны, повергало в состояние вечного шока. Они были любовниками всего два месяца, но за это время случилось уже пять приступов, и промежутки между одним кошмаром и другим становились всё короче. И в такт этому...
Эмберу казалось, он слышит, как стремительно ускоряется таймер бомбы замедленного действия.
Время уходило, приступы становились всё яростнее. Наблюдая за этим, Эмбер изводил себя мыслью, что он не вправе ничего требовать от Теннесси — ни выздоровления, ни внимания. Его душа буквально иссыхала от этого напряжения. Поэтому он выбрал молчание. Он поклялся себе: что бы ни случилось, он не допустит ситуации, в которой страдающему человеку пришлось бы утешать его самого.
Чувство безысходности медленно пожирало Эмбера изнутри.
Было четыре часа утра. Не в силах сомкнуть глаз, Эмбер вышел в гостинную. Он опустился на диван и включил телевизор, убавив звук до минимума. Юноша безучастно наблюдал за тем, как по экрану ползут черные строчки автоматических субтитров. Люди в этом беззвучном мире без конца открывали рты, и Эмберу казалось, что он видит в них самого себя. Он кричит, но крик не слышен; он отчаянно барахтается, моля о спасении, но спасательный трос никто не бросает.
В груди давило от невыносимой тесноты. С кем он мог об этом поговорить? С приемными родителями? Или с Теннесси, которому и так тяжелее всех?
Эмбер вздрогнул и резко поднялся. Теннесси уже стоял в коридоре. Бросив взгляд на часы, он спросил:
Он имел в виду приступ. Помимо конвульсий, Теннесси иногда страдал от легких форм ночных кошмаров. Эмбер покачал головой и, раскрыв объятия, крепко прижал его к себе.
Только обняв его, Эмбер почувствовал, насколько сильно замерзло его собственное тело. Он выдохнул с дрожью облегчения.
Живой. Пусть с трудом дышит, но он жив. Только это имело значение. Он справится — точно так же, как когда-то ребенком выбрался из лабиринта, полного трагедий.
Эмбер чувствовал реальность только в те моменты, когда ощущал любовь Теннесси. Всё остальное было лишь затянувшимся кошмаром.
Но, к несчастью, они не могли быть вместе каждую секунду. И в те часы, когда они были в разлуке, Эмбер то и дело сталкивался с кипящим внутри него импульсом. То же самое происходило, когда Теннесси уходил на реабилитацию.
Теннесси и так был неразговорчив, поэтому, дома он или нет, внутри всегда было тихо. Но тишина, которую чувствовал Эмбер в его отсутствие, была ещё более гнетущей. Это было чувство невесомости, будто тебе заложило уши и лишили всех чувств.
В этой тишине Эмбер брал нож. Сначала это было лишь желание проколоть раздувающийся внутри него шар, выпустить воздух. В груди было невыносимо тесно. Слишком тесно. Весь мир словно заполнился водой, и Эмбер, едва касаясь носом потолка, судорожно хватал ртом воздух, пытаясь удержать ускользающую жизнь.
«Я могу сделать для вас всё — буквально всё, что возможно. Так почему же вы не опираетесь на меня?»
Эмбер сидел на краю ванны, глядя на свои бедра. Старые шрамы уже затянулись, побелев и покрывшись новой кожей. Он знал: стоит ему сделать это хотя бы раз, и Теннесси тут же всё поймет. При всей своей внешней невозмутимости, Теннесси обладал пугающе острым чутьем. Он был из тех, кто мгновенно распознает даже самую крохотную ложь... И всё же Эмбер не мог остановиться.
Он и сам не до конца понимал, зачем это делает. В его жизни не было ни одного однозначного решения, а всё вокруг всегда оставалось зыбким и неопределенным. Эмбер привык к этому хроническому непониманию — как самого себя, так и того, что его окружает. Но в одном он был уверен точно: он чувствует этот неистовый, всепоглощающий импульс.
И, как Эмбер и предполагал, Теннесси быстро заметил его состояние.
Теннесси, который готовил салат, внимательно оглядел Эмбера с головы до ног. Вода продолжала течь, но он замер. В тишине раздавался только громкий шум льющейся воды.
Когда Эмбер замялся, Теннесси выключил воду.
Его нерешительность была красноречивее любых слов. В раковине гулко падали редкие капли. Вытерев мокрые руки, Теннесси поставил миску с салатом на стойку.
Теннесси молча повёл Эмбера в спальню. Выражение его лица было нехорошим, но в руке, державшей Эмбера, не было силы.
Он осторожно приподнял край белья Эмбера, обнажая бедро. Показались раны, на которых только начала засыхать корка. Губы Теннесси плотно сжались. Он сравнил побелевшие старые шрамы от самоповреждений с новыми ранами. Последние были серьёзнее и больше.
Эмбер слегка приподнял голову, услышав этот тихий, едва различимый голос Теннесси.
— Вы же знаете, я этого не люблю.
До того, как расстаться с Теннесси, вскоре после встречи с Хёрстоном, Эмбер ходил на консультации. Поначалу всё шло неплохо. Известный специалист, которого Элизабет нашла по рекомендации коллег, был добр и порой открывал Эмберу глаза на вещи, о которых тот и не задумывался.
Но сколько это продлилось? Стоило терапии продвинуться чуть глубже, как дискомфорт начал расти. Каждый раз, когда речь заходила о Теннесси, о Хёрстоне или о тех воспоминаниях, что составляли саму суть его личности, Эмбер сталкивался с невыносимым внутренним сопротивлением. Он лгал Элизабет, злился, лишь бы не идти на очередной сеанс.
Он пробовал обращаться в другие места, как предлагала Элизабет, но ничего не выходило. После консультаций он только сильнее корил себя. На душе было неспокойно.
Ему хотелось, чтобы кто-нибудь перестал ходить вокруг да около и просто дал ответ. Почему он такой? Почему из всех детей выбрали именно его? Почему он должен был так поступить? И почему сам Эмбер никак не может вписаться в эту «идеальную» жизнь?
Ему казалось, будто кто-то бесцеремонно копается в его голове, силой взламывая сундук, спрятанный в самой глубине. Для Эмбера, который никогда не доверял людям и всегда держал дистанцию, терапия была сродни стакану сока из рук незнакомца. Яд там, лекарство или просто сок — никто не знал. В любой другой ситуации он бы просто оттолкнул этот стакан.
Эмбер убрал руку Теннесси. Это был мягкий, но решительный отказ.
Теннесси замер, осознав противоречие в собственных словах. Его губы, только что готовые что-то произнести, плотно сомкнулись.
— Вам ведь тоже тяжело, — продолжил Эмбер.
— Значит, и мне не стоит это навязывать.
Ответ Теннесси был краток, но оба осознали неловкое чувство, скрытое за этими словами.
— Не говорите так. Мы могли бы хотя бы попробовать, — голос Эмбера, поначалу звучавший как просьба, невольно начал крепнуть. — Разве нельзя сделать одно усилие? Всего на месяц. Хотя бы один месяц!
Этот ответ прозвучал чересчур резко, бесповоротно. Теннесси воздвиг перед собой глухую стену.
Почему он этого не сделает? Теннесси начал сомневаться, думает ли Эмбер вообще, прежде чем произносить слова. В его голосе, до этого спокойном, тоже начали проступать эмоции.
— Что значит «почему»? Не задавай очевидных вопросов.
— Почему это очевидно? Пожалуйста, просто один месяц, ради меня…
— Обо мне беспокоиться нечего. Что касается твоих проблем… мы найдем другой способ.
Они оба уже стояли на ногах. Эмбер изо всех сил пытался понизить тон, но у него ничего не выходило. И хотя оба они утратили душевное равновесие, лицо Теннесси оставалось пугающе неподвижным. Эта запредельная сдержанность казалась Эмберу почти нечеловеческой. Эмоции естественны для людей, но Теннесси, казалось, стремился искоренить в себе всё человеческое — словно верил, что чувства, подобно бумерангу, однажды вернутся и перережут ему горло.
— Если бы на моем месте были вы, Теннесси, вы бы тоже просто оставили всё как есть? Просто верили бы, что я сам со всем справлюсь?
— Я же не просил тебя меня игнорировать.
Эмбер старался сдержаться. Но Теннесси, сам того не желая, буквально вытягивал из него ярость.
— Если тебе тяжело, возможно, стоит на время вернуться в Мичиган, — произнес Теннесси. — Ключи от дома я тебе оставлю…
Эмбер прикусил губу, сдерживая рвущийся наружу поток ярости. Только после глубокого вдоха он заставил себя произнести слова, которые звучали пугающе спокойно:
— Неужели в вашей голове вообще нет такого варианта, как «совместное решение проблем»?
Тень прошлого разочарования росла, становясь всё огромнее. Она поднималась, готовая накрыть собой всю равнину их жизни. Чудовище. То самое, с которым Эмбер уже сталкивался.
— Вы всегда так поступали, когда возникали трудности? Просто отталкивали, выбрасывали? Верили, что стоит мне на время исчезнуть с глаз долой, как я сам собой починюсь и вернусь в норме?
Эмбер позвал его по имени, собрав в кулак остатки терпения.
— Вы никогда не думали о том, чтобы попробовать «починить» меня?
Разрываясь между отчаянием и негодованием, Эмбер всё еще пытался сохранить рассудок. Он знал, что нельзя требовать от Теннесси готовых решений или бурных эмоций. Но он не мог больше молчать.
— Я спрашиваю: если вы чувствуете, что я «сломался», возникала ли у вас хоть раз мысль попытаться меня исправить? Конечно, нет. Вы всегда это откладывали... отдавали меня Меган, Элизабет, Дэвиду. Вы только и делали, что передавали меня из рук в руки. Стоило возникнуть проблеме — вы сбывали меня кому-то другому, а когда я возвращался, наспех заштопанный, вы просто использовали меня, пока я снова не выходил из строя.
Впервые на лице Теннесси дрогнула маска спокойствия.
— Ты обязательно должен говорить в таком тоне? Тогда это был лучший выбор, и ты это знаешь.
— Лучший?.. Был ли он лучшим для меня?
— «Починить» тебя?! — голос Теннесси сорвался на крик. Эмбер впервые видел его настолько потерявшим самообладание, но ни на секунду не испугался. — Посмотри на меня! Посмотри, в какое ничтожество я превращаюсь каждую ночь! Ты думаешь, у меня есть силы что-то чинить?!
Теннесси не понимал гнева Эмбера. В его искаженном мире предложение уехать было актом милосердия. Он искренне верил: если Эмбер не будет видеть этого ужаса, его сердце будет разбито чуть меньше.