Янтарная тревога
Больше переводов в ТГ канале - Short_Story
Том 1. Глава 1.2
Снять номер в придорожном мотеле оказалось несложно. Правда, ребёнка нельзя было провести незаметно, так что без небольшой сцены не обошлось.
Ребёнок попятился. На куртке всё ещё болтался неоторванный ценник. Теннесси без лишних церемоний сорвал его и протянул руки.
— Закрой рот и просто обними меня.
Он рыкнул, давая понять, что торговаться не намерен. Ребёнок поколебался, но всё же подчинился.
— Молчи, пока я не скажу, что всё.
Хоть он и ответил послушно, тело ребёнка было напряжено до предела. Если он не робот, то так никто не спит. Чтобы он притворялся спящим правильно, Теннесси крепко прижал его голову к своей груди.
Кисти, до этого лежавшие на нём нелепо, как крышка унитаза, наконец устроились естественнее.
— Не напрягайся. Притворяйся спящим.
Если ребёнок сыграет как следует, изображать братьев, отправившихся в дорожное путешествие, будет совсем несложно.
Теннесси нёс в одной руке охапку вещей, другой прижимал ребёнка к себе. Постепенно он почувствовал, как тело в его объятиях расслабляется. Перехватив ребёнка поудобнее, он спокойно перебросился парой фраз с администратором и получил ключ.
Заперев дверь, он уложил ребёнка на кровать. Тот дышал ровно, размеренно. Когда Теннесси, доставая пиво, сказал, что можно расслабиться, глаза у ребёнка тут же распахнулись.
Довольно бесстыдно. Послушная жертва похищения заслуживает награды. Теннесси протянул ему «Маунтин Дью», и ребёнок с довольным видом открыл банку.
Теннесси плюхнулся на кровать и включил телевизор. Проигнорировав надпись «Не курить», он зажёг сигарету. В маленьком номере мотеля поднялся вязкий дым.
Послышалось жадное бульканье. Ребёнок быстро допил газировку, вытер рот и уставился на сигарету между пальцами Теннесси так, словно та была его личным врагом.
— Что вы собираетесь со мной делать?
Прислонившись к изголовью кровати и глядя на комедийное шоу, где актёры смеются и болтают, Теннесси задал неожиданный вопрос.
Среди детей, которых убивал Теннесси, были и младше. Это было в Афганистане, тот пытался спрятать и выстрелить из РПГ-7. Хотя он считал это неизбежным, в его памяти иногда всплывал пустой, незрелый взгляд. Теннесси усмехнулся и покачал головой.
— Правда одиннадцать. У меня уже был день рождения. Я в пятом классе.
Теннесси медленно оглядел его с ног до головы. На одиннадцать тот никак не тянул.
— В следующем году в среднюю школу?
Ребёнок кивнул. С таким ростом, с таким телосложением — и в обычную государственную школу. Теннесси цокнул языком. Взгляд у него был цепкий, и храбрости хватало, но дети этого возраста бывают жестче любого наёмного убийцы. В лучшем случае его заставят «выпить» всю воду из унитаза уже в первый день. Лёгкая добыча для травли. А если пойдёт слух, что он из приёмной семьи, будет ещё хуже.
Впрочем, хорошо уже то, что он был мелким. Даже если ему и правда было одиннадцать, при более крупном телосложении и намёке на дерзость Теннесси прикончил бы его без колебаний.
— А ты что собирался делать? — спросил он, затушив сигарету. Ребёнок неловко перебирал пальцами.
— Я про то, зачем ты вообще прятался на заднем сиденье.
— Куда угодно. Я не мог там больше жить, поэтому, когда мистер Хёрстон вышел, я тайком забрался в машину. А потом, когда машина, казалось, остановилась, я хотел выйти, но вы сели. Поэтому я не смог.
— Почему ты не сказал сразу, как только я сел?
— …Вы серьёзно сейчас спрашиваете? Это что, урок по самоубийству?
Довольно едко. Теннесси мысленно поставил ему галочку. Он гнал почти без остановок несколько часов, поэтому ребёнка и обнаружили, но будь это обычный человек, он бы давно остановил машину, и ребёнок сбежал бы в этот момент.
Ребёнок мотал головой, и тёмные волосы беспорядочно разлетались в стороны. В этом было что-то… нелепо трогательное. Как у щенка, грязного и потрёпанного, которого вроде и жалко, но гладить не тянет.
Палец Теннесси указал на ванную, и ребёнок послушно двинулся туда. Пока ребёнок не вошёл в ванную, Теннесси продолжал смотреть телевизор. Он и сам не понимал, что в этом шоу может быть интересного, но раз он крутился и во время его командировок, и сейчас, значит, зрителей у него хватало.
Из ванной донёсся шум льющейся воды. Закурив, Теннесси выждал ещё немного. Примерно через пять минут он поднялся и подошёл к двери. Она была заперта, но открыть её не составило труда.
Ребёнок, насвистывая себе под нос, выдавливал шампунь на ладонь. Теннесси прислонился к косяку и медленно оглядел его. Холодный воздух, коснувшийся обнажённых плеч, и слабый запах табачного дыма заставили ребёнка поднять глаза. Увидев Теннесси, он замер.
В голубых глазах вспыхнули растерянность, унижение и что-то отчаянное, на грани паники.
Ребёнок съёжился, обхватив себя обеими руками. Теннесси смотрел на его плечи и руки холодным, почти механическим взглядом.
Если бы дело было только в стыде от наготы, он бы так не отреагировал. Теннесси почувствовал, что у ребёнка были воспоминания более грязные, чем у других детей.
Резкий, сорвавшийся крик. Теннесси без колебаний шагнул вперёд. Ребёнок осел на пол. Он дрожал, но взгляд метался, лихорадочно выискивая путь к спасению.
На его лице было всё. Мольба, отчаяние, отчаянное желание выжить и глухая ненависть к самому себе за то, что он позволил себе поверить другому человеку.
Он наверняка проклинает себя. И, строго говоря, не без оснований. В этом мире, по убеждению Теннесси, не существовало людей, которым можно было бы доверять. А значит, верить кому-то лишь потому, что тебе дали пару крекеров и банку «Маунтин Дью», было недопустимой глупостью.
— Н-не надо, пожалуйста… уйдите… уйдите!
Маленькое тело присевшего на корточки ребёнка, обхватившего колени, задрожало. Не осталось ни одного неповреждённого места — ни на руках, ни на спине, ни на бёдрах. Хуже всего были следы ожогов вдоль позвоночника. Круглые шрамы, расположенные точечно, были следами от чего-то, что прижигало кожу.
Под струями воды ребёнок долго не мог вымолвить ни слова. Шрамы были жуткими. Одни потемневшие, другие ещё розовые, не до конца зажившие.
Теннесси цокнул языком не из-за их количества, а из-за расположения. Это не было бессистемным насилием. Ожоги шли вдоль позвоночника, с пугающей регулярностью, словно по разметке. Не работа озлобленных подростков. Это был чей-то извращенный вкус. Кто-то смаковал боль, запах гари, судороги, рвотные позывы, и досматривал всё до конца.
Мокрая голова едва кивнула вверх-вниз. Теннесси выпрямился.
Сигарета, только что зажжённая, выскользнула у него из пальцев. Упав в унитаз, она зашипела и погасла. Провожая его спину взглядом, ребёнок закрыл лицо ладонями.
Под водопадом струй ребёнок размышлял о бесстрастном тоне Теннесси. Он также безучастно смотрел на дверь, будто тот всё ещё стоял за ней. Шмыгнув носом, ребёнок поднялся. Странный человек. …Непонятный взрослый.
Когда ребёнок вышел из ванной, Теннесси словно принял эстафету и поднялся. Зайдя внутрь, он снял неудобный костюм и сбрил щетину, отросшую за ночь.
Выйдя чистым и освежившимся, он заметил на краю кровати нечто округлое. Ребёнок, свернувшись клубком, забрался под одеяло.
Наверняка думает, что и этому человеку нельзя доверять. Что при первой же возможности надо бежать. Теннесси хмыкнул.
— …Друзья мистера Хёрстона тоже были такими.
Переодевшись в удобную одежду, Теннесси лёг. При малейшем звуке ребёнок вздрагивал и замирал.
Завернувшись в одеяло, как в кокон, ребёнок спросил.
— Вы явно умеете открывать запертые двери, хорошо угоняете машины, у вас есть пистолет…
— …Разве военные не должны быть наоборот? Ловить тех, кто врывается в чужие дома, останавливать угонщиков и всё такое…
Кажется, ответ Теннесси показался ребёнку нелепым, и он отвернулся. Теннесси заметил, что на глазах у ребёнка не было следов слёз. Хотя он старался придать взгляду силу, в глазах Теннесси ребёнок, даже если не плакал, всё равно выглядел уязвимым.
— Ложь, — пробормотал ребёнок и снова отвернулся.
Свет погас. В темноте Теннесси закрыл глаза. Ребёнок не давал выхода своей растерянности. Видимо, он понимал, что чужое отчаяние может только раздражать. Это было даже к лучшему.
Теннесси погрузился в привычный чуткий полусон.
Теннесси легонько толкнул ребёнка. Тот сразу же поднялся, потирая глаза. Реакция человека, который спал урывками.
Увидев время, ребёнок закрыл лицо ладонями. Какими бы новыми ни были одежда и обувь, как бы тщательно он ни вымылся, внутренний настрой человека так просто не меняется. Было всего лишь утро, но, едва открыв глаза, ребёнок по привычке впал в отчаяние. От него веяло густой безнадёжностью и той особой покорностью, что бывает у людей, окончательно сбившихся с пути.
По приказу Теннесси ребёнок, пошатываясь, дошёл до ванной и умылся. С лицом, покрытым следами сна, он надел обувь и куртку.
А сам он в детстве был таким же? Теннесси нередко ловил себя на том, что в ребёнке ему мерещится собственное отражение. Мысль была неприятной. Если бы тот вырос дерзким, наглым, плохо воспитанным, Теннесси не испытывал бы этого странного чувства дрейфа и ненужного сходства.
Теннесси вспомнил большую вывеску, которую заметил по дороге к мотелю. Известная блинная. Атмосфера там была не по его вкусу. Слишком семейно, слишком счастливо, слишком спокойно, словно это был мир, в который ему вход воспрещён. Но в детстве он бы точно хотел туда попасть.
Назвав имя известной сети, Теннесси увидел, как ребёнок растерянно кивнул.
Ребёнок молча закивал и первым делом схватил из холодильника банку «Маунтин Дью».
Бывает зависимость от колы, от «Макдоналдса», так почему бы не быть зависимости от «Маунтин Дью». Мысль выглядела вполне правдоподобной. Вот только путь к знаменитой блинной обещал быть не таким уж простым.
Впереди идущая машина внезапно подрезала, и Теннесси рефлекторно нажал на тормоз. Со скрежетом шин всё тело рванулось вперёд. От отдачи он ударился затылком о спинку сиденья — настолько сильным был удар. К счастью, аварии не произошло, но вскоре Теннесси пришлось остановить машину на обочине. Ребёнок протянул к нему руку. Пальцы были в крови.
Похоже, при резком торможении он во что-то врезался на переднем сиденье.
Поставив коробку передач в положение «P», Теннесси махнул рукой. Ребёнок нерешительно подался вперёд. Теннесси ухватил его за подбородок и повернул голову то в одну сторону, то в другую.
Он посмотрел на кровь, оставшуюся на собственных пальцах. Между белыми зубами алыми струйками текла кровь. Наугад он взялся за один из зубов, слегка пошатал его.
Ребёнок кивнул. Даже непрофессионалу было видно, что шатался молочный зуб. Не дав ребёнку опомниться, Теннесси сжал пальцы и резко дёрнул.
Зуб, с крошечным кусочком плоти, упал ему на ладонь. Теннесси без церемоний бросил окровавленный зуб ребёнку на колени и отвернулся, будто только что открыл для него банку с газировкой.
Немного подумав, Теннесси развернул машину к мотелю. К счастью, администратор, похоже, не проверял, ключ всё ещё был в двери.
Теннесси достал из ванной аптечку. За его спиной маячил ребёнок, в котором недовольство, казалось, заполнило всё тело до самой макушки. Видно было, что ему хочется высказать всё прямо сейчас, но он не решается. Откровенно обиженное лицо. Когда Теннесси вынул марлю и протянул ему, ребёнок пробормотал:
Теннесси усмехнулся. Но стоило ему увидеть это сложное выражение лица — то ли обиду, то ли чувство предательства, то ли просто злость, — как в нём проснулась неожиданная, прежде ему незнакомая игривость.
— Положи свой зуб под подушку.
Мотель был захолустный, но подушка и кровать здесь имелись. Ровный, без интонаций голос Теннесси сбил ребёнка с толку. Он нахмурился, не понимая, шутят над ним или говорят всерьёз.
Убедившись, что над ним издеваются, ребёнок скривился так, будто его смяли, как пустую банку из-под «Маунтин Дью».
— Я слишком взрослый, чтобы верить в такое.
Слышать подобное от одиннадцатилетнего было странно. В голосе Теннесси теперь откровенно звучала насмешка.
— Только не говори, что и в пасхального кролика не веришь.
Если бы ребёнок сказал, что верит, Теннесси серьёзно усомнился бы в его интеллекте. Он казался ребёнком, который не мог позволить себе такую роскошь, как детскую веру.
Ребёнок плюхнулся на край кровати. Один из кое-как завязанных шнурков тянулся по полу длинной петлёй.
— Я на Рождество повесил носок и ждал. А Дерек нашёл его, порвал и засунул мне в рот. Сказал, что убьёт, если закричу.
От Теннесси, который убирал аптечку, не последовало никакой реакции, и ребёнок не знал, разговаривает ли он сам с собой или нет.
— Потом он меня избил. …Я в такое не верю.
Он сказал слишком много. Глупо. По-детски. Стоило только выплеснуть наружу то, что копилось внутри, как тут же накатила волна стыда и сожаления.
Он ведь и не выглядел добрым человеком. Неужели тот мог воспринять это как слабость? Решить, что нашёл уязвимое место? Ребёнок украдкой поднял взгляд, как щенок, выискивающий настроение хозяина. Но Теннесси всё ещё был в ванной, и от него не доносилось никакой реакции.
Идиот. Настоящий идиот. Зачем он это сказал. Лучше бы промолчал. Ребёнок сжал губы. Марля во рту пропиталась металлическим вкусом крови. Когда Теннесси вложил её ему в рот, от неё слегка пахло табаком. Запах, который он ненавидел до дрожи, но к которому был слишком привык.
И всё же табак у Теннесси был другим. Не затхлым, не въевшимся, не грязным. В запахе от его пальцев чувствовалась странная сладость. Возможно, именно эта чуждость и заставила его заговорить. Теперь ребёнок прикусил губу ещё сильнее.
Пусть бы он сказал хотя бы что-нибудь неприятное. Так было бы легче. Сейчас он, наверное, выглядел особенно жалко. Как пёс, который отчаянно ищет ласки и виляет хвостом перед кем попало. Неужели казалось, что он ищет утешения и хочет, чтобы к нему относились по-особенному?
«Пожалуйста, скажите хоть что-нибудь».
В тот момент, когда ребёнок крепко зажмурился, запах сигарет снова коснулся его носа. Ребёнок широко раскрыл глаза. Перед ним стоял Теннесси. С сигаретой во рту, с пустым, мёртвым взглядом, в котором не отражалось ни крупицы эмоций, он смотрел сверху вниз.
Теннесси грубо разжал руку ребёнка, который смотрел на него затуманенными глазами. Вырванный зуб всё ещё был там, со следами крови. Как будто обмениваясь, Теннесси взял зуб и открыл кошелёк.
Карты можно отследить, поэтому Теннесси проводил большинство сделок за наличные. За работу он иногда получал золото, произведения искусства, облигации, но предпочитал наличные, и в его кошельке всегда была определённая сумма. Теннесси цыкнул, разглядывая кошелёк. Теперь он вспомнил, что, кажется, всю мелочь высыпал в коробку для чаевых.
— Сто долларов. Тебе. Забирай.
Ребёнок не мог поверить в происходящее. Его не столько шокировало, сколько оглушало. С купюры на него добродушно улыбался Бенджамин Франклин, но ребёнку хотелось разорвать банкноту и швырнуть клочья прямо в это самодовольное лицо.
— Да кто ради таких денег вообще стал бы рассказывать…!
Теннесси, прикуривая сигарету, положил молочный зуб ребёнка в карман.
Зубная… что? Ребёнок застыл, потерявшись между злостью, недоумением и полным эмоциональным хаосом. Он не знал, как на это реагировать. Пока он бессмысленно шевелил губами, Теннесси спокойно докуривал.
— Если всё выплакал и выдавил из себя кровь, пойдём завтракать.
Он сказал это и ушёл, как будто ничего особенного не произошло. Глядя ему вслед, ребёнок растерянно открыл рот. Он собирался разозлиться, вспылить из-за дурацкой шутки, но ощущение было такое, будто его со всей силы ударили по затылку. Настолько сильно, что даже злиться расхотелось. Нахмурившись, он всё же поплёлся за Теннесси.
После неожиданного препятствия в виде вырванного зуба они всё-таки добрались до знаменитой блинной. Ребёнок ел с таким энтузиазмом, будто наверстывал сразу за несколько жизней, а когда они снова сели в машину, начал клевать носом.
Маленькая, почти кукольная голова покачивалась, пока не прислонилась боком к стеклу. Заметив это, Теннесси слегка нажал на тормоз. Раздался короткий визг, тело мягко подалось вперёд, и ребёнок тут же распахнул глаза.
Теннесси цокнул языком. После того как он уже заплатил за беспечность вырванным зубом, так и не усвоить элементарное. Ребёнок сердито уставился на раздражающе спокойный рот Теннесси, в котором под углом торчала сигарета, но всё же потянулся к ремню и защёлкнул его. В конце концов, он хотел жить.
Рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать. Теннесси вёл машину уже больше половины дня. Они останавливались, чтобы поесть и сходить в туалет, но в остальном он почти не делал перерывов. Сам Теннесси скуки не чувствовал, а вот ребёнок, безвылазно торчавший на заднем сиденье, — совсем другое дело.
Первые несколько часов он проспал, но после обеда и чистки зубов сон как рукой сняло. Пробормотав про себя, что за эту поездку он успел насмотреться пейзажей на всю оставшуюся жизнь, ребёнок заёрзал.
В конце концов, не выдержав скуки, ребёнок, терпевший 12 часов, впервые задал вопрос. В зеркале заднего вида отразились ледяные глаза Теннесси. Ребёнок, вздохнув у него за спиной, совсем лёг на заднее сиденье.
— Если скучно, поиграй во что-нибудь.
Ребёнок оживился, но, увидев одноразовый телефон Теннесси, тут же сник и снова вяло повалился назад.
«…Вы шутите?» — спросил ребёнок глазами. Он серьёзно задумался, не считает ли его Теннесси дошкольником.
Чтобы ребёнок замолчал, Теннесси протянул ему «Маунтин Дью». Тот, разумеется, схватил банку без раздумий. Что происходило на заднем сиденье, можно было не видеть. Щелчок открывающейся банки, затем долгие, жадные глотки холодной газировки.
Теперь, когда он присмотрелся, оказалось, что каждый раз, когда ребёнок говорил, в улыбке мелькала пустота на месте выбитого зуба. Это было неожиданно… мило. Теннесси хмыкнул. Чёрное, пустое место делало ребёнка куда более озорным на вид. Тяжёлый привкус мрака и отчаяния, который так отчётливо ощущался раньше, удивительным образом рассеялся из-за одной-единственной потери зуба. Возможно, поэтому дети и восстанавливаются быстрее.
Теннесси задумался, возможен ли подобный поворот и для него самого. Если что-то убрать, что-то добавить, что-то заменить — может ли от этого воспрянуть душа?
Для него — вряд ли. А вот ребёнок, пожалуй, справится легко.
На какое-то время Теннесси отвлёкся, наблюдая за тем, как покачиваются детские ноги, пока тот тянул газировку из банки.
Ребёнок сложил руки и снова попросил. Когда он сказал «пожалуйста», уголки рта растянулись в длинную горизонтальную линию. Виднелась дёсна с дыркой от выпавшего зуба. Теннесси раздражённо фыркнул, но всё же включил радио. Из динамиков полилась известная песня. Он и сам слышал её пару раз.
Теннесси думал, что это новая песня, но, видимо, для ребёнка это было не так, и тот, хотя и делал недовольное лицо, подпевал. Он покачивал головой и слегка раскачивался. Ребёнок довольно хорошо повторял даже быстрые рэп-части. Возможно, он не очень знал слова, потому что кое-где пропускал, но на это можно было закрыть глаза.
В приоткрытое окно впервые вырывалось наружу не только табачное марево. Есть талант, что ли. Теннесси прислушался к голосу, уверенно подхватывающему мягкую, тянущуюся часть припева.
Запросов у него, конечно, хватало. Теннесси уже хотел огрызнуться, но рука сама собой потянулась к ручке и переключила волну.