«Колпак на мозгу» и «Мы жили в его кишках»: телесные недуги Н. В. Гоголя
Много лет Николай Васильевич страдал от мучительных проблем с пищеварением: хронические запоры, чередующиеся с поносами, геморроидальные припадки, «катар кишок» — эти диагнозы преследовали его с ранней молодости и, по его собственному убеждению, отравляли не только желудок, но и разум, мешая главному делу его жизни — творчеству.
Первые тревожные звоночки прозвучали, когда Гоголю едва исполнилось 22 года. В апреле 1831 г. он писал матери из Петербурга с юношеской тревогой:
«Я было вздумал захворать геморроидами и почел ее бог знает какою опасною болезнию. Но после узнал, что нет в Петербурге ни одного человека, который бы не имел её. Доктора советовали мне меньше сидеть на одном месте.
Этому случаю я душевно был рад: оставить через то ничтожную мою службу, ничтожную, я полагаю, для меня, потому что иной, бог знает, за какое благополучие почел бы занять оставленное мною место. Но путь у меня другой, дорога прямее, и в душе более силы итти твердым шагом».
Впрочем, узнав, что это недуг распространённый, он тогда успокоился. Однако уже к 1833 году проблемы вошли в привычку. В шутливом письме Александру Пушкину 23 декабря того же года он сетует:
«Если бы вы знали, как я жалел, что застал вместо вас одну записку вашу на моем столе. Минутой мне бы возвратиться раньше, и я бы увидел вас еще у себя. На другой же день я хотел непременно побывать у вас; но как будто нарочно все сговорилось идти мне наперекор: к моим геморроидальным добродетелям вздумала еще присоединиться простуда, и у меня теперь на шее целый хомут платков. По всему видно, что эта болезнь запрет меня на неделю. Я решился, однако ж, не зевать и вместо словесных представлений набросать мои мысли и план преподавания на бумаг».
Запоры сменялись приступами, желудок, по выражению Гоголя, был «гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно». Из письма из Женевы к Н. Я. Прокоповичу 19 сентября 1837:
Холера, опустошающая теперь Рим, расстроила теперь все мои планы и предположения. Я уже так было устроился и распорядил дела свои, что мог жить в Риме, как у себя дома, куда дешевле того, как жил в Петербурге. Теперь я таскаюсь бесприютно. В Швейцарии всё вдвое дороже против римского. К тому же расположение моей болезни таково, что я не могу теперь забраться в совершенную глушь и против воли должен искать развлечения: я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам. Смерть Пушкина кажется, как будто отняли от всего, на что погляжу, половину того, что могло бы меня развлекать. Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно.
Но самое страшное заключалось в том, что недуг мешал вдохновению. Согласно тогдашним медицинским представлениям, геморрой провоцировал ипохондрию, тоску и «затуманивание» мыслей. В том же письме Н. Я. Прокоповичу Гоголь даёт одну из самых пронзительных и откровенных характеристик своей муке:
«Гемороидальные мои запоры по выезде из Рима начались опять, и, поверишь ли, если не схожу на двор, то в продолжение всего дня чувствую, что на мозг мой как будто бы надвинулся какой-то колпак, который препятствует мне думать и туманит мои мысли. Воды мне ничего не помогли, и я теперь вижу, что они ужасная дрянь; только чувствую себя хуже: легкость в карманах и тяжесть в желудке».
Эта одержимость недугом поражала даже современников. Княжна Репнина вспоминала лето 1838 года в Кастелламаре:
«Мы постоянно слышали, как он описывает свои недуги; мы жили в его желудке».
В письмах эта тема становится лейтмотивом, ведь сетовал он на свои беды чуть ли не каждому. Из Неаполя Погодину 20 августа 1838 года он жалуется:
«У меня забилось сердце, когда я прочитал твою записку, где ты говоришь, что будущею весною будешь в Италии. Итак, мы увидимся. Обнимемся, может быть, еще раз. Благодарю тебя за это. О себе ничего не могу <сказать> слишком утешительного. Увы! здоровье мое плохо! И гордые мои замыслы... О друг! если бы мне на четыре, пять лет еще здоровья! И неужели не суждено осуществиться тому... много думал я совершить... Еще доныне голова моя полна, а силы, силы — но бог милостив. Он, верно, продлит дни мои. Сижу над трудом, о котором ты уже знаешь, я писал к тебе о нем, но работа моя вяла, нет той живости. Недуг, для которого я уехал и который было, казалось, облегчился, теперь усилился вновь. Моя гемороидальная болезнь вся обратилась на желудок. Это несносная болезнь. Она меня сушит. Она говорит мне о себе каждую минуту и мешает мне заниматься. Но я веду свою работу, и она будет кончена, но другие, другие... О, друг! какие существуют великие сюжеты. Пожалей о мне! Но я с тобою увижусь».
Творческие силы таяли, и Гоголь искал спасения в путешествиях, минеральных водах Мариенбада и Гомбурга, диетах, хотя сам же нарушал их, обладая, по воспоминаниям современников, парадоксальным аппетитом. Золотарёв описывал, как Гоголь, уже плотно пообедав, мог заказать новое блюдо за компанию с вошедшим посетителем, что только усугубляло его страдания.
Болезнь заставляла его прибегать к необычным методам. В письме Данилевскому из Рима 16 мая 1838 года он просит помочь с париком, чтобы сбрить волосы:
«Помоги ему, если можешь, выбрать или заказать для меня парик. Хочу сбрить волоса — на этот раз не для того, чтобы росли волоса, но собственно для головы, не поможет ли это испарениям, а вместе с ними вдохновению испаряться сильнее. Тупеет мое вдохновение, голова часто покрыта тяжелым облаком, который я должен беспрестанно стараться рассеивать, а между тем мне так много еще нужно сделать. — Есть парики нового изобретения, которые приходятся на всякую голову, деланные не с железными пружинами, а с гумиластическими».
Николай Васильевич неоднократно подчёркивал, что корень зла находится именно в кишечнике. В воспоминаниях Сергея Аксакова на вопрос о здоровье Гоголь ответил, что «причина болезни его находится в кишках», оставив собеседника в недоумении, ведь внешне писатель казался здоровым.
В письме из Рима 1839 года ученице Балабиной он иронично замечает:
«Говорят, для больного нет большего наслаждения, как встретиться тоже с больным и наговориться с ним досыта о своих болезнях. Они говорят об этом с таким наслаждением, с каким говорят только обжоры о съеденных ими блюдах. Итак, вследствие этого скажу вам о своем тоже здоровье. Здоровье мое non vale un fico[ни шиша не стоит], как говорят итальянцы, — хуже нынешней русской литературы, о которой вы мне доставили в вашем письме известия».
Телесная немощь приобретала в сознании Гоголя мистическое, духовное измерение. В небольшом размышлении под названием «Значение болезней» (1846) он писал:
«Никогда еще телесные недуги не были так изнурительны. Часто бывает так тяжело, так тяжело, такая страшная усталость чувствуется во всем составе тела, что рад бываешь, как бог знает чему, когда, наконец, оканчивается день и доберешься до постели. Часто, в душевном бессилии, восклицаешь: Боже! где же, наконец, берег всего? Но потом, когда оглянешься на самого себя и посмотришь глубже себе внутрь — ничего уже не издает душа, кроме одних слез и благодарения. О! как нужны нам недуги!»
Телесная одержимость просочилась даже на страницы его произведений. В повести «Шинель» (1841) есть упоминания этого недуга у Акакия Акакиевича:
«Итак, в одном департаменте служил один чиновник, чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на-вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что̀ называется гемороидальным... Что̀ ж делать! виноват петербургский климат».
«Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу, да нажил геморой в поясницу. Впрочем нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания».
Гоголь нёс этот крест всю жизнь, не скрывая подробностей своего недуга. Сегодня есть много сомневающихся в том, что такие проблемы действительно были у писателя, называя их обычными фантомными болями на фоне депрессии. Но письма говорят сами за себя: желудок и кишечник не давали покоя Николаю Васильевичу.