Исповедь «неполноценного» человека

В аннотации к книге указано, что сам автор после того, как написал её, бросился в канал Тамагава.

Осаму Дадзай (настоящее имя — Сюдзи Цусима) — один из выдающихся японских писателей XX века, известный своими автобиографическими произведениями на темы отчуждения, саморазрушения и человеческой неполноценности. Его творчество сочетает влияние Достоевского, Акутагавы и традиционного жанра «ватакуси-сёсэцу» (роман о себе), отражая личные переживания депрессии, зависимости и попыток самоубийства.

«Неполноценный человек» якобы написан автором по тетрадям кого-то другого, а не его самого, но роман выглядит крайне автобиографичным.

В романе автор пишет, что хозин тетрадок (Ёсико) был крайне болезненным ребёнком, родился в сельской местности района Тохоку и впервые увидел поезд, когда был уже довольно взрослым.

Не знал я и того, что значит голодать. Нет, это выражение я употребляю не в том нелепом смысле, какой дает понять, что я рос в зажиточном доме, – мне вообще было невдомек, что такое чувство голода. Как ни странно, даже когда в животе бывало пусто, я этого не сознавал. И в младших, и в средних классах, стоило мне вернуться домой после уроков, домашние принимались хлопотать вокруг меня: «Есть хочешь, небось? Мы-то помним, каково это – возвращаться после школы совсем голодным. Может, аманатто? Есть и кастелла, и булочки» – и я, по натуре всегда стремясь угождать, бормотал, что есть хочу, брал с десяток аманатто, набивал рот, но так и не понимал, почему меня считают голодным.

В словах «не будешь есть – помрешь» я не улавливал ничего, кроме неприятного стремления припугнуть меня. Этот предрассудок (даже сейчас я не могу не считать его отчасти предрассудком), тем не менее, всегда возбуждал во мне тревогу и страх. «Без еды люди умирают, поэтому зарабатывают на еду, потому что без еды умирают» – для меня не существовало слов более непостижимых и невразумительных, и вместе с тем своими отголосками создающих такое же ощущение угрозы, как эти.

Зачем он живёт и почему — этот вопрос персонаж задаёт себе с самого детства. Он не знает, как вести себя в обществе, он боится его, поэтому, чтобы преодолеть свой страх, притворяется. Рисует себя озорником и шалопаем. Любит подшутить над всеми, видеть чужой смех, но сам радости как таковой не испытывает. Оценки у него хорошие, поэтому он без проблем поступает в университет.

В школе я удостаивался уважения не столько потому, что родился в богатой семье, сколько по той причине, что «успевал» в учебе. С малых лет хилый, я пропускал месяц-другой, а то и чуть ли не целый учебный год, но когда еще слабый после болезни приезжал в школу на рикше и пробовал сдать годичные экзамены, то оказывался самым, что называется, «успевающим» в классе. И даже когда был здоров, я совсем не занимался: в школе на уроках я рисовал мангу и тому подобное, а на переменах показывал нарисованное одноклассникам и смешил их пояснениями. На сочинениях я, несмотря на замечания учителя, упорно писал одни только юмористические истории. Потому что знал: на самом деле моих уморительных сочинений учитель втайне ждет с нетерпением. Однажды я, как обычно, написал о том, как оплошал: в поезде, когда мать взяла меня с собой в Токио, пописал в стоящую в проходе вагона плевательницу (хотя во время той поездки назначение плевательницы для меня уже не было секретом. Я сделал это намеренно, изображая детскую наивность), причем придал повествованию нарочито грустный оттенок, и поскольку ничуть не сомневался, что рассмешу учителя, незаметно последовал за ним в учительскую, увидел, как он, едва выйдя из класса, нашел среди остальных сочинений мое, начал читать его, посмеиваясь, еще пока шагал по коридору, дочитал сразу же, как только вошел в учительскую, расхохотался так, что сделался пунцовым, и я, воочию убедившись, что он предлагает почитать мое сочинение другим учителям, загордился собой.

Вот ведь озорник.

Мне удалось добиться, чтобы меня считали озорником. Удалось избежать участи человека, пользующегося уважением. И даже тот факт, что в моем табеле наряду с высшими отметками, десятками по всем предметам, значились то семерки, то шестерки по поведению, служил моим домашним лишним поводом для бурного смеха.

Но по натуре я был не озорником, а его полной противоположностью.

А что же герой книги? Да в целом университет его особо не радовал. В какой-то момент распродал все свои вещи, кроме формы. Много пил, гулял и проводил время с продажными женщинами.

Мне хотелось поступить в художественную школу, но отец давно решил, что я продолжу образование и в будущем стану чиновником, и я, получив этот приказ и не сумев возразить ни словом, безвольно подчинился. За четыре года охладев к школе с сакурами у моря, я не стал переходить в класс пятого года обучения, и после того как закончил четвертый, сдал экзамен в старшие классы токийской школы, выдержал его и сразу окунулся в жизнь ученического общежития, спасовал перед грязью и грубостью нравов, где о шутовстве не могло быть и речи, раздобыл у врача справку с диагнозом «инфильтративные изменения легких» и тут же перебрался из общежития в городской дом отца, в квартал Сакураги района Уэно. К стадной жизни я был попросту не приспособлен. Меня передергивало от одних только выражений вроде «молодой задор» или «гордость юности», я вообще не мог, так сказать, сохранять приверженность «духу школы». И классы, и общежитие казались подобием свалки извращенных плотских желаний, здесь не имело смысла демонстрировать мое почти идеальное шутовство.

Для меня продажные женщины – не женщины и вообще не люди, они видятся мне слабоумными или сумасшедшими, но в их объятиях я, наоборот, полностью успокаивался и мог крепко уснуть. Все они, что выглядело прискорбно, были начисто лишены страстных желаний. Возможно, этих женщин тянуло ко мне как к «своему», подобному им, и я всегда удостаивался их естественной приветливости, не вызывающей неловкости. Приветливости без расчета, приветливости без попыток навязать свой товар, приветливости по отношению к тому, кто, может быть, больше никогда не придет, и порой ночами мне мерещился у этих слабоумных и сумасшедших женщин нимб Марии.

Однако я, приходя к ним, чтобы сбежать от страха перед людьми и ради смутной надежды на ночной отдых, и развлекаясь с этими продажными «своими», сам не заметил, как от меня начало исходить нечто неприятное; этой, так сказать, «бесплатной добавки» я никак не ожидал, а она постепенно становилась все более очевидной, пока Хорики не указал на нее, к моему изумлению и ужасу, чем вызвал у меня чувство неприязни. Если посмотреть со стороны, то я, грубо говоря, учился на продажных женщинах обхождению со всем женским полом, мало того, весьма в этом преуспел – ведь эта школа наиболее сурова и, видимо, потому действенна, – источал, как говорится, флер «сердцееда», и женщины, причем не только продажные, чутьем улавливали его и слетались ко мне, так что это непристойное и постыдное свойство, приобретенная «бесплатная добавка» затмевала то, что мне удавалось расслабиться.

А потом герой книги совершит первую попытку двойного самоубийства с девушкой, имя которой он забыл. На допросе выясняется, что она была официанткой по имени Цунэко. Он выживет, а она — нет. Прокурор его пожалеет и не выдвинет обвинения, и он отправится в другой город. Начнёт рисовать, начнет исполнять мечту стать мангакой. Как ему как-то сказал его друг: «Ты станешь великим художником, и девушки всегда будут к тебе липнуть». С девушками у героя проблем не будет, а вот рисунки — примитивны.

Ёсико будет много пить, женится, будет продавать свою мангу, но радости всё так же не обретёт. Ударом станет то, что его жену изнасилуют, а он, увидев это, вместо того чтобы помочь, — убежит.

У Ёсико был талант доверять людям. Она ни в ком не сомневалась. В чем и заключалась трагедия.

Боги, ответьте: доверять – это преступление?

Осквернение самой Ёсико в меньшей степени, чем осквернение ее доверия к людям сделалось для меня с тех пор источником почти невыносимых мучений. Такому человеку, как я, способность которого доверять людям подорвана вплоть до отталкивающей робости и вечного заискивающего стремления заглядывать в лица окружающих, непорочная доверчивость Ёсико казалась освежающей, как водопад Аоба. Одной ночи хватило, чтобы превратить его в мутные сточные воды. И вот итог: с той ночи Ёсико начала переживать из-за каждой смены моих настроений, какой бы ничтожной она ни была.

– Эй! – окликал я ее, и она, вскидываясь, казалось, не знала, куда девать глаза. Сколько бы я ни смешил ее, как бы ни паясничал, она вела себя робко, нервозно и обращалась ко мне, невпопад пользуясь формами вежливости.

Неужели все-таки преступление проистекает из сердца, полного непорочной доверчивости?

Начнёт пить с новой силой, будет кричать: «Мне бы туда, где нет женщин!» А потом и вовсе подсядет на морфиновую иглу. Загремит в психлечебницу и там прервёт своё повествование.

Герой терял свою человечность всю свою жизнь. Отношения с отцом были тяжёлыми, ему было одиноко, он пытался понять себя, но вместо этого провалился в круговорот алкоголя, разврата и запрещённых веществ. Его пытались спасти, но делали недостаточно. Возможно, он и сам не хотел быть спасённым.

Я вздрогнул. В глубине души Хорики воспринимал меня не как честного человека, а как потерявшего всякий стыд несостоявшегося самоубийцу, зажившегося на этом свете, как безмозглый призрак-обакэ, так сказать, «ходячий труп»; когда я осознал, что он «дружил» со мной лишь для того, чтобы использовать как только можно ради собственного удовольствия, это меня, естественно, не обрадовало, но вместе с тем, сообразил я, неудивительно, что Хорики видит меня таким: если еще давным-давно, в детстве, мне уже недоставало свойств, необходимых, чтобы считаться человеком, пренебрежение даже со стороны Хорики вполне могло оказаться заслуженным.

Роман эмоционально тяжёлый. Вызывает смешанные эмоции, потому что герой словно плывёт по течению. Он — оторвавшийся листик дерева, который упал в воду и которого несёт в жуткий водоворот, из которого ему не суждено выбраться. Ему кажется, что он меньше, чем человек, и никогда не впишется в общество.