Твердо слабохарактерные французы
Я очень долго откладывала знакомство с Франсуазой Саган, начала свой путь с «Здравствуй, грусть» и «Немного солнца в холодной воде». Об этом авторе я слышала много восторженных отзывов, особенно о её поразительном психологизме в работах. Саган вспоминают как девятнадцатилетнюю писательницу, сумевшую взбудоражить общество одним романом (по размеру и содержанию, скорее повесть). Однако, как ни печально, со временем она превратилась из сенсации в профессионального литератора: автора десятков повестей, пьес, сценариев и балетных либретто. Юная романистка выросла.
Франсуаза Куаре (использовавшая псевдоним Саган) родилась в местности Кажар. Девочка превосходила ровесниц по уровню интеллекта, хотя была очень недисциплинированной. Саган, которую Франсуа Мориак назвал «очаровательным монстром», получила благодаря «Здравствуй, грусть» Премию критики, обойдя опытных авторов. «Здравствуй, грусть» стало историей юности самой Франсуазы. Она пронесёт этот образ через года, сохранит в своих воспоминаниях ту частичку счастья, свою юность, о которой чаще всего взрослые люди забывают либо хотят забыть.
Я же запомню эту работу как историю о девочке, жаждавшей страстных поцелуев вместо учёбы и написания диссертации, а также избалованной юной особе с характерной глупостью и вседозволенностью в свои 17 годиков, она росла в среде, где ей всё было можно, где ей не нужно было быть приличной. Она же из-за ощущения безнаказанности разрушает жизни, жалеет об этом, но, кажется, ничему в итоге не научается.
Любовь в современном мире часто принимает на себя роль лекарства, которое способно вылечить души множества людей, поражённых черствостью, жестокостью, безразличием и другими недугами. Однако принимая обличье исцеляющего лекарства, любовь всё же остаётся нежным и в то же время бурным чувством, которое поглощает, опутывает невидимыми нитями, забирает людей в свой сладостный плен. Любовь неотделима от грусти — прекрасного и торжественного чувства. В каждом нашем дне мы способны разглядеть тихие шаги грусти, услышать её прекрасный напев, увидеть на мгновение её лик, озарённый нежно-тусклым светом.
Её дебют поразил современников бесстрашной прямотой и спокойной откровенностью, которые порой сочли проявлением аморальности — неожиданным для начинающего автора. При этом Саган мастерски владела пером: прозрачная строгость стиля, экономия изобразительных средств, точность формулировок. Ей посвящали статьи, она стала литературной звездой, её портреты пестрели на обложках журналов и газет. Со временем она превратилась в символ послевоенного поколения разочарованных французов.
К 1958 году, с выходом третьей повести, стало ясно: успех Саган — не плод рекламной кампании. Её талант попал в нерв эпохи. Появились даже исследования, посвящённые «казусу Саган», где критики пытались проанализировать содержание её книг, определить её место в литературном процессе и в истории поколения, чьё мироощущение она выразила (а может, и исказила — единого мнения не было). Её называли типичной представительницей французской молодёжи, лишённой идеалов, деполитизированной, — ребёнком без отца. Одни видели в этом беспощадный автопортрет, другие, напротив, утверждали, что юность показана здесь не изнутри, а глазами родителей.
После 1958 года ураган сенсаций стих. Саган перестала быть казусом и превратилась в обычного литератора. В рецензиях появился привкус разочарования: первые повести так и остались лучшими. Каждая новая книга или спектакль получали отклики, но были и более, и менее удачные, порой балансирующие на грани пошлости, удерживаемые лишь высоким мастерством, классической завершённостью и изяществом стиля.
Тема Саган — смутная тоска. «Здравствуй, грусть» вызывает множество противоречивых чувств. Отношение человека к главным героям, событиям и обстоятельствам варьируется на протяжении всей повести. Это история наслаждения юностью — тем, что стремительно теряет свое очарование, превращаясь в зрелость, видением мира, разделенного только на плохое и хорошее. В мире юной героини существуют лишь два цвета: белый и черный, без каких-либо оттенков. И именно этими цветами она создает свое творение на большом холсте жизни. Ведь только в семнадцать можно быть «безоблачно счастливой».
Эта двоякость есть и в «Немного солнца в холодной воде» с одной стороны перед читателем предстает высокая одухотворенность, с другой — порочность и разврат, с одной стороны — цельность и самоотверженность, с другой — духовная и моральная нестойкость, с одной стороны, любовь, с другой — животное самодовольство наслаждающегося своей удачливостью самца. Жиль уничтожает Натали.
В повестях есть неясное недовольство собой и укладом жизни, ощущаемое не как преходящее, а как неотвратимый удел. Одни персонажи (как Сесиль) предпочитают не задумываться и беззаботно предаваться «сладкой жизни». Другие, сделав слабую попытку вырваться, примиряются с неизбежностью, и лишь принуждённая улыбка выдает тоску по иному, более осмысленному существованию. Третьи и вовсе непримиримы с тем, что происходит, и готовы просто уйти.
По сути, все книги Саган — о неосуществлённой любви, здесь эта самая любовь предстает перед нами во множестве образов, надевая на себя, как на карнавале, различные маски, оставаясь при этом собой. Это и мимолетная, бурная влюбленность юной героини, где верность не прельщает; это и глубокое, высокое и торжественное чувство взрослой Анны. Присутствие самой Анны придавало вещам определенность, а словам смысл, которые юное дарование с отцом склонны были не замечать. Внимание привлекает не столько хрупкая красота, сколько туман лжи и жалости, окутывающий объятия. Безнравственность в её повестях, как бы соблазнительно ни выглядела, таит в себе отраву.
В этом мире Сесиль защищает свою рассеянную жизнь от порядка и дисциплины, которые несёт Анна, её будущая мачеха. История противопоставления юности и зрелости, влюбленности и любви. Она противопоставляет мимолётным романам отца глубокое и сильное чувство. Настоящая любовь и нравственный императив у Саган внутренне связаны. В обществе, где счастье сведено к погоне за удовольствиями, любовь обречена: гибнет Анна, гибнет Натали из «Немного солнца в холодной воде». Сильные натуры оказываются сломленными, слабые — согнутыми. Улыбка разочарования на лицах отмечает рубеж между юношескими надеждами и трезвой взрослостью без иллюзий.
Сердце любящего человека очень легко ранить. В роли ножа может быть и слово, и поступок, и даже взгляд, казалось бы совершенно невинный и ничего не значащий. Но влюблённый человек гораздо беззащитнее. Его главная уязвимая мишень — это тот, которого он любит. Сесиль узнала болевую точку Анны и воспользовалась этим знанием. «Анна внезапно изменилась в лице, губы у неё дрожали. Это лицо, всегда спокойное, невозмутимое, вдруг так обнажило себя передо мной, задав мне тысячу загадок», — пишет Саган, показывая ту самую уязвимость, которую юность безжалостно попирает.
Об этой трагедии цельного человека вспоминают и когда рассматривают «Немного солнца в холодной воде». Однако А. Зверев видели в этой повести нечто другое. По его мнению, Саган жёстко противопоставляет «высокую духовность» Натали и «душевную омертвелость» Жиля, лишая характеры полутонов. Жиль — не столько живой человек со своими противоречиями, сколько функция: мужчина, который, по определению, не способен ценить любовь и предаёт её ради карьеры и самолюбия. Такая заданность, считает Зверев, превращает частную драму в назидательную иллюстрацию, а не в глубокое исследование. Я с ним абсолютно согласна, ведь обе повести больше напоминают сюжет, где стрекоза довела муравья до ручи.
Подлинные героини Саган — женщины, которые не разбазаривают себя, но отдаются чувству безоглядно. Однако социальная среда, изображаемая с нарастающей горечью, не способствует формированию цельного характера — напротив, она выталкивает, отторгает или ломает его.
Саган живёт в пространстве, усеянном обломками христианской морали, пронизываемом лучами всеотрицания. Получив религиозное воспитание, она, как и её сверстники, обнаружила, что живёт в дегуманизированном обществе, где понятия добра и зла утратили твёрдую основу. Но потребность в нравственной норме неистребима.
В послевоенные годы молодому поколению, растерявшемуся перед безмерностью преступлений и бессилием отцов, предложила себя экзистенциалистская мораль — с её категориями подлинного и неподлинного существования, с индивидуальным выбором как высшей ценностью. В застойной атмосфере Франции экзистенциализм стал модной взвесью: как писала Симона де Бовуар, мелкие буржуа, читавшие Сартра, утратили веру в вечный мир и неколебимые сущности. Эта философия тиражировалась в удешевлённом, расхожем варианте.
Именно этим житейским ширпотребом экзистенциализма окрашено мировоззрение героинь Саган. Они совершают свой выбор, но его свобода ограничена рамками интимной жизни, оторвана от истории и социального действия — это свобода причинять боль другим или себе. Они не в силах подняться над своей средой, можно лишь презреть её нравы, как делает Натали, но это обрекает её на смерть. Тем самым ставится под вопрос спасительность экзистенциалистской морали в мире всеобщей неразберихи, утратившем веру в незыблемость христианских заповедей.
«Ведь все мы добиваемся только одного — нравиться», — пишет Франсуаза Саган. И это верно. Мы хотим нравиться себе, любимым и чужим людям. Кто-то из нас до сих пор мечтает нравиться всем, другие уже поняли, что это практически невозможно. Но это остается нашим неизменным желанием. В контексте повестей любовь представляется нам возвышенным и красивым чувством, тем, что способно становиться сильнее и выдержаннее с годами. Любовь — это жертва, принесенная любимому человеку. Но также любовь — это счастье, которое способно помочь человеку обрести крылья и научиться летать.
Зверев замечает, что интерес к подобным сюжетам на Западе и у нас имеет разные корни, но общий знаменатель — повышенное внимание к этике личной жизни. На Западе, в условиях отчуждения, интимная сфера становится последним убежищем индивидуальности; у нас же утверждение новых нравственных принципов закономерно затрагивает и область частных отношений. Именно поэтому роман, посвящённый любовной драме, неизбежно привлекает читателя, даже если её художественное решение кажется критику упрощённым.
Конечно, для поколения Саган саморазрушение и усталость после войны были общей проблемой, когда ты потерян и не знаешь как правильно жить дальше. Страдание считалось признаком тонкой души, неспособной «просто собраться», ведь ты должен пойти против всех, а если не справляешься, то и смысл тогда жить, ведь всё либо черное, либо белое? Но современному читателю это может привидится эстетизацией слабости и эмоциональной безответственности. Юношеский максимализм должен оставаться в пределах молодости и, характерной ей наивности, но никак не для 35-летних лбов, что пользуются друг другом, как перчатками и поступают бесчестно с окружающими в порыве чувств.
Мне кажется, эти герои не столько «слишком особенные для общества», сколько сами хотят быть легкими, свободными и безответственными, как те, кого они презирают. Но не умеют. Они презирают свет, потому что не могут в нём раствориться; презирают других за поверхностность, потому что завидуют их способности жить без надрыва. Их исключительность — это не величие, они так боятся быть обычными, что не могут позволить себе ни простой радости, ни простой привязанности, ни простой ответственности. Неужели это всё, на что способна человеческая душа, если лишить её самоуважения? Это насколько ограничены и слабы людские души? Насколько мы не ценим близких и видим в них лишь функции и вещи? Мы так легко можем упиваться болью других, влазить в их головы, не беречь и делать больно из-за надуманных обид. Неужели потерянность и дегуманизация делает нас настолько пустыми и мелкодушными или мы были такими всегда?
Простите, но к Саган я больше не вернусь, а если хочется действительно глубокого психологизма, а не страдания ради страдания, то лучше обратиться к Флоберу или Мопассану.