ПРОЛОГ

ДЖЕК

Отправив сообщение, я завороженно пялюсь на гигантские люстры — как их вообще моют? — и любуюсь гирляндами, которые создают вокруг какую-то сказочную атмосферу. А цветы! Все свежесрезанные. И явно не по сезону, а значит, ресторан отваливает целое состояние за регулярные поставки.

Передо мной разложили столько столовых приборов, что я понятия не имею, за какой хвататься. Офигенно же! Мне даже предложили воду с газом или без, а не просто сунули стакан из-под крана. Салфетка свернута в виде райской птицы и торчит прямо из бокала. Снова достаю телефон, щелкаю это великолепие и кидаю фотку в общий чат.

Ретта в этом чате нет. Я создал его специально, чтобы обсудить сегодняшний вечер. Вечер, которого ждал целую вечность.

Разговор скатывается к ставкам: сделает Ретт предложение или нет, и я убираю телефон. Я приехал рано. Как обычно. Эта привычка въелась мне в подкорку. Один из моих отцов — действующий офицер Королевского военно-морского флота Канады, в конце года выходит на пенсию. Мы везде появляемся за пятнадцать минут до начала.

Ретт даже не опаздывает, и меня не хотели сажать за столик до его прихода, но хостес сжалилась и проводила к нашему месту. У меня было время посидеть, ерзая на стуле, как гиперактивный щенок, и переворошить всё, что лежало на столе.

Минута в минуту появляется Ретт. Уверенным шагом пересекает зал вслед за хостес. До чего же он красив. Даже с отросшими до плеч иссиня-черными волосами он выглядит настоящим аристократом, каким всегда и был. Идеальная укладка, длинная челка аккуратно падает на уши. Для хоккеиста он одет слишком безупречно: кашемировая водолазка и строгие брюки.

Видимо, положение обязывает. Отец — мэр Ванкувера, мать — одна из лучших юристов города. Младшие братья тоже играют в хоккей и метят в НХЛ. Да что там, даже сестренка играет. Любовь к спорту у этой семьи в крови по обеим линиям. Родители, конечно, не выступают на профессиональном уровне, но в теннис играют чертовски здорово. А если посмотреть на их яростные битвы на корте, нетрудно догадаться откуда у детей такой неукротимый дух соперничества.

Ретт станет первым в семье, кто выйдет на лед НХЛ. Его задрафтовали «Нью-Йорк Иглз».

Он подается вперед и оставляет на губах поцелуй, а затем усаживается напротив — крупный и внушительный — и сверкает улыбкой на миллион долларов.

— Привет, радость моя.

Аристократическое воспитание сделало Ретта правильным до мозга костей. По манере общения он никогда особо не походил на хоккеиста, в отличие от меня — неотесанного куска дерьма что на льду, что за его пределами. Ну, по крайней мере, когда папы нет рядом. Капитану-то плевать на мат, а вот от папы нам прилетает за грязные словечки.

— Привет. Тут классно, — говорю я. — Надеюсь, платишь ты.

Он ухмыляется.

— Конечно, я.

Платит всегда он. Ретт сам предпочитает платить, и раз уж ему нравится зависать в таких местах, я только за.  Иначе пришлось бы ужинать в местной фастфуд-забегаловке.

Он берет длинную черную винную карту.

— Закажу бутылочку хорошего вина. Мы всё-таки празднуем.

На этой неделе все стало официально. Ретт настолько хорош на льду, что клубы буквально дрались за него. Я охренеть как горжусь своим парнем.

Он заказывает бутылку Каберне Фран от «Тинхорн Крик». Я выбираю самый сочный стейк, какой только есть в меню, и пару хвостов лобстера. Ретт берет то же самое. Все это время с моего лица не сходит глупая счастливая улыбка. В голове проносятся наши лучшие общие воспоминания — например, тот день, когда мы впервые переспали.

Мы начали играть за «Келоуна Уайлдкэтс» в Американской хоккейной лиге в один год. И хотя мы всю жизнь прожили в одном городе, учились мы в разных школах. Наши пути пересекались только на льду, когда мы играли друг против друга. В выпускных классах я встречался с другим парнем, Рексом Милтоном. И хотя я прекрасно видел, что Ретт ослепительно горяч, все мое внимание было занято Рексом.

К первому дню тренировочных сборов АХЛ я уже был свободен, и нас с Реттом мгновенно потянуло друг к другу. Да и как иначе? Наблюдать друг за другом на льду было сродни наркотику, что привело к множеству страстных перепихонов в раздевалках по всему континенту.

От одних воспоминаний о том, с какой первобытной мощью он впечатывал меня в стену и всаживал свой член, у меня подкашиваются ноги. Мы быстро стали парой и строили грандиозные планы, как вместе выйдем на драфт. Поженимся в Италии, а потом заведем столько детей, что хватит на собственную хоккейную команду.

Наши отношения — это три года абсолютного счастья. Понимаю, что еще молод, но он для меня — тот самый.

Как только официант уносит тарелки, мы пускаемся во все тяжкие и берем десерт. Обычно мы стараемся такого избегать, но сейчас межсезонье. Завтра просто устроим долгую пробежку по набережной или вроде того.

В ожидании торта и крем-брюле он тянется через стол и накрывает мои руки своими большими ладонями.

— Ты все еще планируешь играть за «Келоуну» в этом году?

Я хмурюсь.

— Конечно, планирую.

Он же это знает.

К сожалению, в жизни все складывается далеко не так гладко, как в рождественских фильмах от «Холлмарк». На драфте меня не выбрали, хотя все — включая тренера — твердили об огромном ко мне интересе. Моя статистика почти не уступает показателям Ретта, но если за него агенты буквально дрались, ко мне не подошел ни один.

Ненавижу это признавать, но, видимо, именно это и дают деньги — влияние. Кто бы не хотел заполучить сына Максвелла Элкингтона, мэра Ванкувера?

Да что там, у него и мать чертовски известна. Работает с местными знаменитостями. У них не просто куча денег — весь мир ест у них с рук.

Ретт медленно кивает, словно переваривая мои слова.

— Я думал, ты захочешь... как бы это сказать? Пойти по стопам папы.

Понимаю, что речь о папе, а не о Капитане, хотя того я тоже называю папой. Мой второй отец взял на себя роль домохозяина. У него свой магазинчик рукоделия на Etsy, который приносит отличный доход. Моих родителей такой расклад полностью устраивает.

Но я-то хочу играть в хоккей. Семью тоже хочу, но всегда мечтал о чем-то менее традиционном. Понятно, что нам понадобилась бы помощь, а семейными ролями пришлось бы немного жонглировать, но я был уверен, что мы справимся. И Ретт это знает.

Мое лицо само собой кривится. Пытаюсь разглядеть хоть какой-то намек, что он шутит. Или что это вообще не Ретт, а какой-то инопланетный самозванец: в такое поверить куда проще, чем в ту дичь, которую мы сейчас обсуждаем. Я нервно провожу ладонью по лицу.

— Ретт, к чему ты клонишь?

Он пытается улыбнуться пошире, но я слишком хорошо его знаю. Напускная бравада.

— Ты же любишь делать с ним маленьких куклок. И всегда так радуешься его новым проектам.

Я действительно провел немало вечеров дома, помогая папе с заказами, но только потому, что люблю его. В смысле, возиться с куклами прикольно, но я не собираюсь делать из этого карьеру.

Не дожидаясь моего ответа, он добавляет:

— Мы не сможем одновременно играть в хоккей и строить семью, Джеки. Шансы попасть на драфте в одну команду ничтожно малы, а ты знаешь, как проходит сезон. Мы будем видеться и общаться так редко, будто ушли на войну.

— Это из-за секса? Ты же знаешь, я бы согласился на открытые отношения, если бы ты захотел. Я достаточно уверен в нас для этого.

По крайней мере, был уверен. В груди нарастает ужасное чувство, будто я соскальзываю вниз и ни за что не могу ухватиться. Я — Алиса в Стране чудес, падающая в нору и летящая сквозь мир, о котором не имею ни малейшего понятия.

Он сильнее сжимает мои руки.

— Я не хочу, чтобы к тебе прикасался кто-то другой.

Это приносит странное облегчение. Он всё еще хочет меня. А ведь у меня складывалось четкое ощущение, что мы вот-вот расстанемся. Здесь жарко? На лбу выступают капельки пота. Язык прилипает к небу, и слова даются с огромным трудом.

— И что ты предлагаешь? — хриплю я.

И тут он делает это — достает коробочку с кольцом. Внутри — самый огромный бриллиант, который я когда-либо видел. Он так блестит, что кажется фальшивкой, но такого просто не может быть. Ретт не покупает подделки. Когда кольцо покачивается в его руке — блядь, он дрожит, нервничает — на камень падает свет, и он сверкает ослепительно ярко.

Всё прекрасно, кроме самого момента. Я думал, сейчас возникнет чувство, будто всё встает на свои места, но вместо этого всё словно рушится. Невидимые руки сжимают мое горло, лишая воздуха. Горячие слезы жгут глаза.

— Оно потрясающее, Ретт.

При этом от меня не ускользает одна деталь: главный вопрос так и не прозвучал.

— Дело не только в карьере. Я думал, учитывая твои предпочтения... в быту, ты скорее выберешь роль партнера-домоседа.

Это меня немного злит.

— Ты же знаешь, что это чушь, Ретт. Если мне нравится легкая домашняя дисциплина, это не значит, что я хочу стать домохозяйкой из пятидесятых.

— Но отчасти ты этого хочешь, — говорит он.

Я краснею, смущенный правдивостью его слов.

— Отчасти.

Эта часть подразумевает порку и правила (вот это мне нравится), но я совершенно не хочу сидеть дома ни в каком качестве.

— Ты реально представляешь, как я блистаю в роли преданного фаната на твоих матчах после родительских собраний?

Он потирает шею сзади.

— Немного. Это приятная фантазия.

— Прости, что не вписываюсь в твою фантазию. Господи, Ретт. С чего вдруг такие мысли? В наши планы такое не входило.

Он стискивает зубы.

— Раньше мы просто мечтали. А теперь все серьезно, Джек. Я хочу быть с тобой, но ничего не выйдет, если большую часть года мы будем порознь.

Я откидываюсь на спинку стула, вырывая ладони из его рук. Бессильная ярость накрывает меня с головой, и я почти готов устроить скандал прямо в этом шикарном заведении.

— Любовь всегда побеждает. Мы любим друг друга. Мы со всем справимся.

— Как?

Он оставляет на столе открытую коробочку с кольцом, сверлит меня взглядом, тоже откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. И даже несмотря на бурлящее внутри смятение, единственное, чего я сейчас хочу — снова оказаться в его объятиях.

Язык снова прилипает к небу, и мне приходится приложить усилия, чтобы заговорить.

— Есть Фейстайм, а расписания некоторых наших матчей обязательно совпадут.

— Меня такие варианты совершенно не устраивают, но хорошо, допустим, мы как-нибудь это решим. А как быть с детьми?

— Наверное, я рассчитывал, что в поездках какую-то часть времени они будут со мной, и мы сможем подменять друг друга. В конце концов, мы вполне сможем позволить себе няню.

Он качает головой.

— Категорически нет. Так детей не воспитывают, Джек.

— Тогда ты мог бы взять на себя роль родителя-домоседа. — Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри буквально рассыпаюсь на куски.

Он смеется.

— Серьезно, Джек. Я совершенно не гожусь на роль домоседа.

— А я, значит, гожусь?

— Мы уже выяснили: да, я так считаю. Я видел тебя с детьми. Ты отлично с ними ладишь.

Я смахиваю подступившие слезы, не давая им пролиться. Не хочу реветь в таком ресторане.

— Это ультиматум? Если я не соглашусь, между нами все кончено?

— Нет. Нет, нет, нет, милый, — мягко произносит он. — Я представлял себе все совершенно иначе. — Он вздыхает. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты выбрал то, что лучше для тебя, даже если для нас это не лучший вариант.

— Теперь я выгляжу как конченый мудак.

— Не это я имел в виду, Джек.

— А что тогда? Я нахрен вообще ничего не понимаю.

Каждый камень замка, который мы строили целых три года, осыпается и превращается в песок.

— Я говорил с отцом о нас, и...

Его отец. Ну конечно. Теперь многое проясняется.

— Мне следовало догадаться, что это его рук дело.

Он щурится.

— Полегче. Это мой отец. Он никогда тебе не нравился.

— Неправда. Мне не нравится, каким он порой бывает, но это не значит, что я его недолюбливаю.

Угх. И все-таки это так в духе его отца.

— Все у нас будет хорошо, Ретт.

Люстры, казавшиеся мне такими великолепными при входе в ресторан, теперь светят слишком ярко, отзываясь болью в глазах. Голова раскалывается.

— Нам нужен план, Джек. Думаю, без него я не смогу подарить тебе это.

Он со щелчком захлопывает коробочку, и этот звук громче любого другого звука в шумном зале. Я понимаю: это закрылась дверь в наше будущее. Он этого не произнес, но в воздухе повисла глухая безысходность. Сказал, что это не ультиматум, но на деле все обстоит именно так. Как он мог просить меня о подобном? Неужели он совершенно меня не знает?

Дышать нечем. Сердце болезненно колотится, и я бессознательно ищу глазами выход. Адреналин требует спасаться бегством.

— Джек, подожди.

— Нет. — Я выскальзываю из-за стола. — Я всё для тебя упрощу.

— Джек!

Ретт — из тех правильных парней с установкой «давай без сцен» (явное наследие отца), и тем не менее он мчится за мной через весь переполненный ресторан. Уверен, отцу потом совсем не понравится рассказ об этой сцене. Наверняка прочитает сыну нотацию за проявление чувств или типа того.

Да, я слишком сильно виню его отца. Возможно, эту идею подал именно он, но выбор все равно делает Ретт. Вот только я, блядь, люблю Ретта и пока не готов его винить. А его отец пусть горит в аду.

Он настигает меня в просторном холле, впечатывая в стену из полированного красного дерева, словно соперника в борт, только я стою к нему лицом и не сопротивляюсь. Я не готов к финалу. Мне тяжело даются расставания. Слезы теперь текут свободно, ведь мне уже всё равно, и меня окутывает шлейфом его роскошного одеколона от Тома Форда. Сердце снова болезненно сжимается.

Так вот каково это — умирать?

— Не рушь все вот так, Джек, пожалуйста.

Ретт не из тех, кто умоляет. Но сейчас это звучит почти как мольба.

— Я? Это ты все рушишь.

Он не сводит с меня напряженного взгляда.

— Неужели ты не можешь просто попробовать? Один год, большего я не прошу.

— Год? — С тем же успехом можно просить десять. К концу следующего сезона мне исполнится двадцать четыре. Если меня не задрафтуют, я упущу свои лучшие годы. — Почему бы тебе не попробовать год по-моему? — парирую я.

Он медлит. Он хочет согласиться. Но что-то его удерживает.

— Ну же, солнышко. Пожалуйста.

Почти уверен, мы уже привлекли всеобщее внимание, но я не смотрю никуда, кроме его лица. Только я, эта твердая стена и его ослепительные ореховые глаза. Губы, которые я знаю так же хорошо, как свои собственные, прижимаются к моим. Вдыхаю его — кислород, который мне сейчас необходим. Близость к нему — единственное, что не дает мне окончательно рассыпаться.

Что я буду делать, когда придется отстраниться?

Он углубляет поцелуй, и я не сопротивляюсь. Обожаю, когда мной всецело владеют во всех смыслах этого слова, а с Реттом это просто доводит до дрожи.

— Пожалуйста, Джек. Я сделаю тебя таким счастливым. Каждый день до конца твоей жизни.

Я теряюсь, когда он опускается на одно колено, в сотый раз за этот вечер восхищаясь тем, насколько он красив. Он снова открывает коробочку и протягивает кольцо, умоляя взглядом просто сказать «да».

Но на меня смотрят не только его глаза. Вокруг собралась целая толпа. Окружающие приняли мои слезы отчаяния за слезы счастья. Парочки сгрудились рядом с выжидающими улыбками, и по атмосфере в зале ясно: все они мечтают оказаться на моем месте.

Настал наш идеальный момент в духе фильмов «Холлмарк».

— Джек Лесли, позволь мне сделать тебя Элкингтоном. Мы заведем целую команду маленьких хоккеистов.

Резко вдохнув, я представляю эту жизнь. В ней не было бы абсолютно ничего плохого. Яркие краски жизни Джека Элкингтона заполняют мое сознание. Недавно я узнал из ТикТока: оказывается, не все умеют видеть мысленные образы. А мне это всегда давалось легко — могу рисовать в голове любые картинки. Позволять персонажам свободно существовать, взаимодействовать и проживать целые жизни.

Я проделываю это для нас с Реттом, создаю нашу идеальную свадьбу в Италии. Мы бы купили дом где-нибудь в Пойнт-Грей, на побережье Ванкувера, и еще один в глубине Британской Колумбии — на случай, если захочется сбежать от городской суеты.

Каждое раннее утро я водил бы наш выводок мини-Элкингтонов на каток, чтобы учить их кататься на коньках. Мы бы ездили за Реттом по городам, куда его забрасывал хоккей, а дети болели бы за папу, поедая хот-доги и размахивая поролоновыми руками «Нью-Йорк Иглз», когда он забивал голы специально для нас.

Нам бы не всегда удавалось поехать за ним, я оставался бы дома с детьми, безумно по нему скучая. А когда он, наконец, возвращался бы ко мне, то трахал бы меня на любой доступной поверхности, оставляя метки, как я люблю, и давая четко понять, что я принадлежу ему.

Я был бы счастлив.

Но я никогда не чувствовал бы себя полноценным.

Ретт — любовь всей моей жизни, но хоккей — призвание моей души. Черт бы его побрал за необходимость делать этот выбор.

Я качаю головой.

— Прости.

И срываюсь на бег.