Пьеса Французские философы
Кафе на набережной Сены, с видом на Нотр-Дам и Эйфелеву башню.
Фуко и Деррида сидят за столиком, пьют вино. Деррида задумчиво крошит багет.
Деррида: И вот она снимает трусы и писает на Эйфелеву башню. Покойный Лакан бы сказал что в языке её тела неявно (хотя что такое "явно"?) содержится истерическая позиция по отношению к объекту A. A большое. Но не значит ли это, что когда я говорю "сходить по большому" - обратите внимание на это тонкое различие, или различение, между "большим" и "маленьким"- я на самом деле имею в виду противоположный истерическому дискурс, я ставлю себя в позицию означающего истерика, которого хочет истерик? Не значит ли это, что здесь происходит анальная регрессия истерического дискурса? То есть обратным истерическому телу с разведенными ногами, с "местом" Господина, или я должен скорее сказать "плодным местом" - является тело анальное, тело младенца. Или вот возьмем клинический случай с "Богородицей-дерьмом".
Фуко душит Деррида ремнем от брюк, штаны падают. Входит Марион совершенно голый. За ним мальчик несет монстранц с облаткой.
Марион: На последнем симпозиуме в Сорбонне (отпивает из бокала) мы как раз обсуждали с вами, коллега, проблематику, которую я также (наступает на труп Деррида) когда-то затронул в полемике с нашим другом, проблематику телесности как дара, Дара с большой буквы, Дара, который разрушает сам себя в процессе дарения. Я думаю, что ваше интересное видение дисциплины телесности у стоиков, особенно у Хрисиппа, представляет некоторую параллель, или, я бы сказал точнее, рифму с аскетическим дискурсом о растрачивании себя. Растрачивании себя не в виде самобичевания, но в виде... я бы сказал...
Фуко (со спущенными штанами) Акта любви.
Марион: Совершенно верно. Когда я говорил вам, коллега, о своеобразной дисциплине любви, вы, мне кажется, не совсем учли, что я имел в виду не только - не столько - тот или иной монашеский устав, но растрачивание самого тела, которое, конечно, единотелесно Богу, как высшему Дару.
Фуко: Да, но я бы в рамках этой дискуссии хотел бы сконцентрироваться именно на том, как телесность конституируется, управляется речью, актом речи господина, повелением, "делайте", ну, как например в случае святого Франциска и так далее. Телесность растрачивается именно в ответ на повеление. Вот - возьмем такой пример - я говорю вам засунуть этот багет себе в задницу.
Марион: Это интересный пример, но...
Марион: Говоря психоаналитическим языком, тут имеет место проекция...
Марион быстро засовывает багет себе в задницу и падает. Фуко выкидывает монстранц в Сену и трахает мальчика. Из кафе выходит Бадью. Отламывает торчащий из Мариона багет, садится. Отпивает вино. Фуко выкидывает мальчика в Сену и садится тоже.
Бадью: Это очень интересная дискуссия, которую я бы хотел - если это возможно - развернуть в область унивокальности самого субъекта, который и высказывается о теле, господского субъекта. Если мы находимся исключительно на поле психоанализа, мы должны на самом деле ставить вопрос примерно так. Является ли множественность возможностей субъекта - в смысле, скажем, Лейбница - связанной единством тела, или - принадлежностью этого тела Другому, Богу? Это мне кажется очень интересным вопросом, и здесь мы расходимся с коллегой Деррида лет... тридцать, как я полагаю.
Фуко: Я бы хотел (шумно пьет из горла) заострить ваше внимание вот на каком моменте. Овнешнение субъекта, когда он сводится к внешней дисциплине тела, является, на мой взгяд, продуктом истории этого самого тела, истории как в смысле истории болезней, так и истории любви. То есть история... я хотел сказать, истории - предшествуют теории, как созерцанию задницы, то есть, я хотел сказать, "пустой" телесности. Пустой в каком смысле? В смысле послойного обнажения... снятия складок... или, если угодно, сдувания шелухи ветром, подобно... я бы сказал, листьям Сивиллы... Мне кажется, это то что называется картографированием тела, телесности, явление внешнего "я", тела как "пустого означающего", как очистка капусты... кочана капусты... огромного кочана... как голова Сталина... (его речь неразборчива, он засыпает).
Бадью: Я бы сформулировал вашу интуицию примерно так - мы могли бы с некоторой степенью допущения сказать, что постулируемое, предполагаемое единство того тела, которое обнажается перед нами историей болезни - находится в онтологической структуре самого высказывания, например такого как "Я творю тебя". То есть, "Бог" творит именно и конкретно "меня", но этот "я" существует как возможность в акте творения, относимая самим этим высказыванием к будущему-в-настоящем. Единство Творца переносится на единство моего Тела (Бадью начинает засовывать себе окурки в рот и жевать их). Или вот пример, когда горел Нотр-Дам, его единство... (неразборчиво)
Входит Делез, совершенно пьяный, в его руках бутылка водки.
Делез (смотря в пустоту): Нет. Дело заключается в том, коллеги, что процесс индивидуации напоминает нам не столько голую задницу, сколько заворот кишок... некую сингулярность или проблему, в смысле заворачивания тела в некоторый узел. То есть мы должны говорить о телесности не столько как о некоем... метафизическом принципе, но скорее как о несварении, или мы могли бы сказать, что это что-то вроде летучей мыши... которая заворачивается вокруг себя когда она спит.... да, ночь, заворот кишок времени, то есть тело... я, кажется, забыл...
Делез: Да, история как некоторый пожар, коллеги, и в то же время пожарный шланг, как это выражает Гельдерлин... позвольте.
Бадью: Он говорит о спасении которое скрывается в.. (сует окурок в нос)
Делез выпивает из горла и падает на пол. Шум, атака дронов на Париж. Вопли. Включается сирена.