Юрген Хабермас
В 2024 году премию Юхана Шютте в политической науке (пожалуй, наиболее значимую для исследователей политического) получил один немецкий философ и социолог «за то, что постоянно напоминал, теоретически и эмпирически, что сама основа демократии зависит от способности и готовности человека уважать других посредством коммуникативных действий и на этой основе участвовать в критической аргументации и дискурсе». Этим деятелем был Юрген Хабермас, представитель второго поколения франкфуртской школы, один из наиболее влиятельных политических и социальных мыслителей второй половины XX века.
Юрген Хабермас родился 18 июня 1929 года, в 1949–1954 гг. учился в Гёттингенском, Цюрихском и Боннском университетах. Научным руководителем его ранних работ по социологии и философии выступал Эрих Ротхакер; Хабермас учился у него вместе со своим товарищем, Карлом-Отто Апелем. Влияние этих деятелей на научные изыскания Хабермаса прослеживается на протяжении всего его исследовательского пути.
Примечательно, что известность Хабермас получил еще в студенческие годы благодаря своему стремлению к диалогу и публичному обсуждению актуальных для общества вопросов. Будучи 24-летним студентом, он написал и опубликовал статью, посвященную критической оценке философского наследия Мартина Хайдеггера — виднейшего немецкого философа, занимавшегося проблематикой онтологии. Хабермас предпринял попытку отследить этапы творчества Хайдеггера через призму трансформации его политических взглядов, обосновать важность ранних работ для мировой философии и осмыслить место более поздних в контексте сотрудничества философа с НСДАП.
С середины 1950-х гг. начал работу во Франкфуртском институте социальных исследований, был ассистентом Теодора Адорно; уже в 1964–1971 гг. стал профессором философии и социологии, возглавив соответствующую кафедру после ухода Макса Хоркхаймера. Также преподавал в Гейдельбергском и Марбургском университетах (а мы помним о школах неокантианства и богатейшей истории написания связанных с проблематикой онтологии и эпистемологии трудов). В настоящее время Юрген Хабермас уже не занимается университетской карьерой, однако все еще остается видным публичным интеллектуалом.
В творчестве Хабермаса условно выделяется несколько этапов:
В данный период им предпринимаются попытки переосмыслить критическую теорию общества, а также очертить рамки концепции публичной сферы. В это время выходят в свет такие его работы, как, например, «Структурные изменения общественности» (в некоторых переводах «публичной сферы»). Работа впервые была опубликована в 1962 году и с тех пор перенесла 17 изданий (в некоторых статьях ее называют чем-то вроде настольной книги студентов гуманитарных и социальных наук, обязательного к прочтению учебника — берем на заметку!);
В этот период осуществляется разработка масштабной теории «коммуникативного действия» и этики дискурса. В 1981 году выходит его двухтомный труд «Теория коммуникативного действия», посвященный рецепции рациональности и, как следствие, критике социального порядка (который основан на западном типе рациональности), поиску и обоснованию моральных оснований человеческого бытия. Данная книга считается фундаментальным классическим произведением автора, она переведена на множество языков, в том числе и на русский язык (надеемся, что после этих слов наш заинтересованный читатель соизволит ее найти по первой же ссылке в поисковике);
- с 1990-х гг. по настоящее время в фокусе внимания Хабермаса находятся проблемы философии права, нравственности и политики.
Автор дает интервью и пишет статьи об актуальных проблемах современности, осмысливает тенденции развития политических партий, электоральные кампании, принимающиеся законы, публичные высказывания инфлюенсеров, войны. Для данного периода сложно выделить основополагающее и обязательное к прочтению произведение, однако всегда можно найти работу на интересующую проблему и ознакомиться с ней (благо обширная библиография автора это позволяет).
Рассмотрим некоторые идеи данного автора!
Автор рассматривает историю словоупотребления, а также исторические процессы становления и развития таких европейских стран, как Англия, Франция и Германия для ответа на этот вопрос. Однако тут же делает серьезную оговорку — речь идет лишь о либеральной буржуазной публичной сфере, ее структуре и функциях, оставляя за скобками ее плебейскую форму.
Разделительная линия между государством и обществом, имеющая в нашем контексте фундаментальное значение, позволяет размежевать также публичную сферу и частную область. Первая сводится к публичной власти, к которой мы относим и двор. Частная же область включает в себя и «публичную сферу» как таковую, поскольку речь идет о публичной жизни частных лиц. Поэтому внутри той области, которая принадлежит частным лицам, мы различаем приватную сферу и публичную сферу. Приватная сфера охватывает буржуазное общество в узком смысле, то есть область товарооборота и общественного труда. Сюда же включена семья с ее интимной сферой. Политическая публичная сфера происходит от литературной; опираясь на публичное мнение, она сообщает государству о потребностях общества.
То есть буржуазная публичная сфера возникает как пространство, отделенное и от государства (сферы публичной власти), и от приватной сферы (семья, хозяйство). Она формируется из частных лиц, которые собираются вместе, чтобы обсуждать вопросы, представляющие общий интерес. Этот процесс Хабермас называет публичным резонерством.
Генезис этой сферы связан с развитием раннего капитализма, который создает новые каналы коммуникации (почта, пресса) и формирует слой экономически независимых и образованных горожан. Именно их приватная жизнь формирует институциональный дизайн становления данной сферы: такие горожане встречаются в кофейнях, салонах и застольных обществах для обсуждения сперва искусства, а потом и политики. Примечательно, что такое особое умонастроение, некая предрасположенность к диалогу формируется именно в семье. Это малая патриархальная ячейка общества, где культивируются интимность и психологический интерес к «человеческому». Опыт семейной приватной жизни, отрефлексированный в письмах, дневниках и психологических романах, становится главной темой для обсуждения в литературной публичной сфере, позже приобретая политическое содержание.
Однако Хабермас не был бы франкфуртцем, если бы не обратил внимание на внутренние противоречия, присущие такому типу общества и условиям его формирования. Так он обращает внимание на эксклюзивность данной сферы, высокие неформальные цензы для вхождения в круг интеллектуалов в виде наличия собственности как экономического ресурса и доступа к образованию.
И наоборот: только собственники были в состоянии сформировать публику, которая могла законодательно защитить основы существующего порядка собственности. Только собственники в каждом случае имели частные интересы, которые автоматически конвергировали с совместным интересом, направленным на сохранение буржуазного общества в качестве частной сферы. И следовательно, только от собственников можно было ожидать эффективного представительства общего интереса, поскольку им не нужно было выходить за пределы частного существования, чтобы исполнить свою публичную роль.
Не оставляет автор без внимания и процесс трансформации (а вернее сказать упадка) буржуазной публичной сферы, который длится с конца XIX столетия — рефеодализацию. По сути данный процесс неразрывно связывается автором с размыванием границ между функциями государства и полномочиями общества, а также с развитием культурной индустрии, капитализацией и коммерциализацией средств массовой информации и даже политических кампаний.
С расширением публичного авторитета на частные области связан, кроме того, обратный процесс, при котором государственную власть заменяет общественная. Одновременно с продолжающимся огосударствлением общества происходит обобществление государства. Эта диалектика постепенно разрушает базис буржуазной публичной сферы — разделение государства и общества. Между ними — и как бы «из них» — возникает реполитизированная социальная сфера, где уже нельзя провести различие между «публичным» и «частным». В результате исчезает также тот специфический сегмент частной области, в котором частные лица, соединившись в публику, решают между собой общие вопросы своих взаимоотношений, то есть исчезает публичная сфера в ее либеральном обличье.
Теория коммуникативного действия
Пожалуй, именно данная проблематика является ядром научных изысканий Хабермаса. Автор ставит перед собой несколько задач, последовательное выполнение которых должно способствовать аккумуляции имеющегося опыта социальных наук и созданию новой объяснительной модели, уточнению критериев критической оценки действительности, преобразованию общества. Так необходима разработка концепции коммуникативной рациональности, затем синтезирование двухуровневой концепции общества (которая бы объединила «жизненный мир» и «систему») и, наконец, уточнение сущности модерна.
По мнению Хабермаса общество представляет собой социально-культурную систему, развитие которой детерминировано необходимостью освоения внешней среды в ходе производства и создания неких общественных структур в процессе социализации индивидов. Так можно выделить два типа действия, соответствующие различным типам рациональности: стратегическое (ориентированное на достижение целей, но не исчерпывающееся этим) и коммуникативное. Коммуникативный тип был сконструирован автором в качестве дополнения, альтернативы к господствующему в социальных науках с началом Нового времени когнитивно-инструментального типа рациональности. Он заимствует многие теоретические положения своих предшественников (умудренный опытом обучения на факультете политологии читатель наверняка вспомнит как минимум Вебера и Парсонса), однако интерпретирует их и дополняет.
Если мы исходим из некоммуникативного использования пропозиционального знания в целенаправленных действиях, то мы встречаемся с предрасположенностью (Vorentscheidung) к такому понятию когнитивно-инструментальной рациональности, которое очень четко выразило са мосознание (Selbstverstundnis) модерна помимо эмпиризма. Оно предпjлагает коннотации успешного самоутверждения, которые сделались возможными посредством информированного распоряжения конкретными условиями окружающего мира и разумного приспособления к ним. Если мы, напротив, исходим из коммуникативного использования пропозиционального знания в речевых действиях, мы встречаем предрасположенность к широкому понятию рациональности, которое связано с более древними представлениями о логосе. Это понятие коммуникативной рациональности предполагает коннотации, которые в конце концов обращаются к центральному опыту объединяющей вне всякого принуждения и приводящей к согласию силе аргументированной речи, в связи с которой различные участники коммуникации преодолевают свои пона чалу только субъективные представления и благодаря общности разумно мотивированных убеждений одновременно убеждаются в единстве объективного мира и интерсубъективности своих жизненных связей.
Тем не менее для возникновения столь необходимой коммуникативной рациональности и соответствующих ей типов действия необходимо складывание определенных условий, а именно жизненного мира. Данное понятие является чрезвычайно трудным для толкования, но в самом упрощенном виде его можно представить как некий фон, контекст, объединяющий участников диалога. Именно единство пространство жизненного мира является необходимой предпосылкой для возникновения понимания между людьми (которое, в свою очередь, есть суть коммуникации). Жизненный мир соединяет в себе комплекс установок, предубеждений, фактов, служит основой для интерпретации происходящих событий.
Своеобразным антиподом жизненного мира выступает система; в отличие от него система координируется не живым языком, воплощающим в себе непрерывную коммуникацию, стремление к постоянному диалогу, а средствами управления. Очевидно, что система воплощается в таких сферах как экономика (управляемая деньгами) и политика (управляемая властью), которые стремятся в первую очередь к обеспечению выживаемости составляющих общество членов, их сохранению и безопасности. Однако с течением времени происходит внедрение системы в те сферы, которые ранее оставались ей неподвластны — колонизация жизненного мира, неразрывно связанная с западным типом рациональности.
Рационализация жизненного мира делает возможной системную интеграцию такого рода, которая вступает в конкуренцию с взаимопониманием как принципом интеграции и, при определенных условиях, в свою очередь, оказывает обратное дезинтегрирующее воздействие на жизненный мир.
Ничего не напоминает? Вспомните про рефеодализацию как процесс размывания границ буржуазной публичной сферы…
Поднимаемая в работах Юргена Хабермаса проблематика столь обширная, что, конечно. не может не затрагивать и устройства политической сферы жизни общества. Как отмечает автор, анализируя современный ему мир и, шире, всю эпоху модерна, существует значительное противоречие между фактичностью и значимостью. Так правовые нормы являются фактами (горячо приветствуем любителей юридического позитивизма), которые подразумевают принуждение с целью регуляции общественных отношений. Однако одновременно с этим праву необходима и легитимность, разумное принятие и подчинение. Хабермас оригинальным образом разрешает это противоречие. предлагая этику дискурса как основу нормотворчества:
«Значимыми являются только те нормы, которые могли бы получить одобрение всех потенциально затрагиваемых ими индивидов в качестве участников рационального дискурса».
Этот общий моральный принцип переносится на сферу права и, следовательно, политики, становясь основой для новой модели демократии, которую автор называет делиберативной. Она сочетает в себе традиции либерализма и республиканизма: с одной стороны автор провозглашает необходимость сущностно морального содержания политических процедур. Так в основе демократического обсуждения лежат этические нормы, провозглашающие важность обсуждения, участия, коммуникации. С другой стороны Хабермас не регламентирует итоги этого обсуждения — напротив, сфера политического является для него ареной постоянных прений, в рамках которых консенсус является утопией.
В этом вся суть делиберативной политики: в политических дебатах мы совершенствуем наши убеждения и приближаемся к правильному решению проблем. В какофонии противоречащих друг другу мнений, выплескиваемых в публичную сферу, предполагается только одно — согласие в отношении принципов общей конституции, которая узаконивает все остальные споры. На фоне этого консенсуса весь демократический процесс представляется потоком диссенсусов (разногласий), вновь и вновь возбуждаемым, нацеленным на истину поиском рационально приемлемых решений.
В политической публичной сфере делиберативный характер формирования мнений и воли избирателей определяется качеством дискуссии и представленных позиций, а не стремлением к консенсусу, который все равно не может быть достигнут; напротив, ориентация участников на истину должна побуждать их к открытому спору, из которого проистекают конкурирующие общественные мнения. Эта динамика продолжающегося несогласия в публичной сфере формирует равным образом конкуренцию между партиями и антагонизм между правительством и оппозицией, а также разногласия между экспертами; задействованный таким способом арсенал аргументов может послужить основой для принятия обязательных процессуальных решений в соответствующих звеньях политической системы.