Почему Боллас? -- Интервью с Сарой Неттлтон
Для начала расскажите, пожалуйста, как вы связаны с работами Кристофера Болласа и какие задачи ставили перед собой, когда писали это введение в его метапсихологию.
Я много лет читала книги Болласа, а затем мне невероятно повезло: во время клинического обучения он стал моим супервизором, а позже я тесно работала с ним как редактор многих его книг. Эта уникальная возможность глубоко погрузиться в его мысль привела меня к неприятному открытию: в Великобритании его работы почти не знают и плохо понимают. Тогда я решила создать цикл семинаров для специалистов, который познакомил бы их с тем, что я считала фундаментом его теории. Желающих сразу оказалось много. Несколько раз проведя этот цикл в Великобритании, я стала преподавать в других странах — и везде встречала такой же интерес к его идеям. В итоге я решила превратить семинары в книгу, чтобы новаторские работы Болласа стали понятны более широкому кругу читателей.
Необходимость такой книги отчасти связана с особенностью самих текстов Болласа. Фрейд ведет нас последовательно, шаг за шагом, от одного понятия к другому, показывая читателю кропотливую работу, которая привела его к теоретическим выводам. Корпус работ Болласа устроен совершенно иначе. Он с самого начала предлагает целостное видение устройства и работы психики. За три десятилетия это видение постепенно раскладывается на составные части; одни он исследует и развивает подробнее, другие — меньше, но суть с годами почти не меняется. Внутренних противоречий в его работах практически нет, однако идеи все время ветвятся в новых направлениях.
К сожалению, такая радиальная структура создает для читателя определенные трудности. Боллас написал очень много. К своим базовым понятиям он возвращается редко и нигде не сводит их воедино, поэтому, не натолкнувшись на несколько ключевых статей, легко упустить важнейшие составляющие его теории. А без них его модель психики можно почувствовать интуитивно, но едва ли удастся понять концептуально.
Моя книга и была задумана как ответ на эту проблему. Я хотела помочь читателям освоить язык Болласа — и словесный, и понятийный, — чтобы у них появилась теоретическая рамка для чтения его работ. Я понимала, что вводить базовые понятия нужно постепенно и линейно, не опираясь в объяснениях на то, что еще не определено. Пожалуй, именно это оказалось самой трудной частью задачи, которую я перед собой поставила.
В предисловии вы отмечаете, что читатели Болласа нередко переживают при чтении его текстов мощный, преображающий резонанс. Как вы это объясняете?
Я заметила, что люди очень часто приходили на мои семинары с горячим энтузиазмом и нередко с ощущением глубокой личной связи с работами Болласа, но при этом довольно смутно представляли, что именно он говорит. Они рассказывали, что испытали чувство откровения и даже облегчения, впервые найдя слова для того, что прежде принадлежало лишь их внутреннему, субъективному миру. Похоже, прежде всего их притягивал сам опыт чтения Болласа.
Думаю, такая реакция связана с глубинными свойствами его теории, в частности с противопоставлением формы и содержания — темой, которая проходит через все его творчество.
Фрейд различал первичный и вторичный процессы мышления: первичный относится к примитивной бессознательной психической активности, вторичный — к мышлению, основанному на языке и логическом разграничении идей. Боллас перерабатывает и расширяет эту дихотомию, превращая ее в фундаментальную полярность двух широких начал, которые пронизывают весь человеческий опыт. Одно из них связано с интуитивным, рецептивным, слитным, питающим и субъективным; другое — с вербальным, активным, структурированным, рациональным и объективным. Эти две формы опыта Боллас называет «материнским и отцовским порядками».
Подвижное равновесие и напряжение между ними постоянно ощущаются в его текстах — и в описаниях тончайших, ежемгновенных колебаний нашего частного ревери, и, на другом полюсе, в масштабных размышлениях о культурных и философских традициях. Например, в книге «China on the Mind» он сопоставляет базовые установки восточного и западного мышления и показывает, что каждую из психоаналитических школ можно поместить где-то на спектре между материнским и отцовским порядками.
В опыте материнского порядка, связанном с нашим бессознательным восприятием формы, суть сообщения может быть глубоко и интуитивно схвачена без сознательного понятийного понимания. Отсюда и кажущийся парадокс: читатели Болласа могут чувствовать глубокую связь с его работами, почти ничего не понимая в них на когнитивном уровне.
Обычно тех, кого привлекает его интерес к ревери, к тонким нюансам, к внутренней трансформации и врожденной креативности, в материнском порядке вполне устраивает. Им бывает труднее со строгостью и интеллектуальной стройностью идей Болласа, которые требуют участия не только интуиции, но и интеллекта. В своей книге я стараюсь объяснять отдельные понятия на языке отцовского порядка, не теряя при этом ощущения его интуитивной связи с опытом материнского порядка.
Болласа относят к Независимой группе. Теоретически он близок к Винникотту (а порой и к Биону), однако сам называет себя «неофрейдистом». Как вы это прокомментируете?
В теоретическом плане Боллас — убежденный плюралист, который ценит вклад каждой психоаналитической традиции. Он подчеркивает, что любая теория дает нам способы осмыслить и понять клинические явления, недоступные другим. А в книге «The Freudian Moment» он идет еще дальше: если у нас нет той или иной теории, мы не просто ограничены концептуально — в нашем кабинете будет происходить то, чего мы попросту не увидим. Поэтому он утверждает, что теории — это «формы восприятия».
По атмосфере его тексты близки текстам Винникотта, который, несомненно, сильно повлиял на его мышление. В отличие от Фрейда, оба органично чувствуют себя в материнском порядке и видят в раннем опыте младенца рядом с настроенной на него матерью прототип — и аналитического опыта, и творческого расширения самости на протяжении всей жизни.
Однако в одном Боллас существенно расходится с Винникоттом: основным инструментом клинической работы он считает свободные ассоциации. Винникотт на первое место ставил регрессию и терапевтическое воссоздание примитивного опыта, нередко рассматривая слова как защиту от возникновения такого слитного состояния. Боллас признает, что временная регрессия порой бывает ценна, но в клинической работе он прежде всего прослеживает линии бессознательного мышления, которые проступают в последовательности свободных ассоциаций пациента.
В целом Боллас обращается ко многим темам, важным для психоаналитиков британской Независимой традиции. Но сам он постоянно подчеркивает, что его работа прочно укоренена во Фрейде, прежде всего в модели психики из «Толкования сновидений» (1900). Отсюда и его представление о психике, которая формируется и функционирует благодаря непрерывно развивающемуся процессу бессознательного ассоциативного мышления. Механизмы, которые, по Фрейду, создают сновидение, Боллас считает свойственными всей нашей бессознательной психической жизни.
Боллас испытал сильное влияние искусства — литературы, живописи, музыки, — и, по-видимому, именно оно породило одно из самых своеобразных его понятий: эстетический момент. Вы психоаналитик, музыкант и автор работ о связи музыки с внутренним миром. Близка ли вам эта сторона творчества Болласа?
Несомненно. Возможно, именно то, как он исследует эту сторону субъективного опыта, когда-то так сильно притянуло меня к его первой книге — «Тень объекта: психоанализ непомысленного известного» (1987). Она вышла, когда я только начинала знакомиться с психоаналитической литературой, но я интуитивно почувствовала, что это совершенно особый голос, который говорит с моим внутренним опытом так, как не говорил никто другой.
Понятие «эстетического момента» — пример своеобразного обращения Болласа с языком, которое порой приводит к путанице. Если для мысли, которую он хочет выразить, нет подходящего слова, он охотно придумывает новое. А иногда берет общеупотребительное слово и наделяет его особым значением, не всегда явно его оговаривая. В данном случае «эстетическое» означает не прекрасное, как принято, а переживание трансформации самости — момент острой субъективной значимости. Это моменты, когда наша идиома — сама суть нашей самости — встречается с той гранью внешнего мира, которая дарит нам сильное чувство связи и расширения. Для кого-то это действительно происходит через искусство, но речь идет не об изысканном, исключительном опыте, а о возможности, заложенной в наших повседневных встречах с миром внешних объектов.
Свое обучение под супервизией Болласа вы описываете очень сильными словами: «Учиться у Болласа оказалось уникальным и в чем-то сокрушительным опытом. У меня было чувство, что почва ушла из-под ног». Расскажите об этом подробнее.
К тому времени у меня уже было несколько супервизоров — очень опытных аналитиков Независимой группы, у которых я многому научилась. Разумеется, перспектива работать со столь выдающимся человеком меня волновала и тревожила, но я никак не ожидала столкнуться с совершенно иным способом работы.
Надо пояснить, что в Великобритании влияние кляйнианской техники было тогда — и остается сейчас — повсеместным, даже в Независимой группе, которая во многом выработала собственный дух и клинические традиции. Нас систематически учили отдавать приоритет работе с переносом «здесь и сейчас», и сегодня трудно поверить, что за все годы обучения у нас не было ни одного семинара о свободных ассоциациях. Когда я впервые пришла к Болласу, он вежливо попросил меня перестать постоянно интерпретировать перенос и показал мне способ работы, основанный на исходной фрейдовской теории клинической практики: на уникальных отношениях между свободно ассоциирующим пациентом и аналитиком, пребывающим в состоянии «равномерно распределенного внимания».
Если, как утверждает Боллас, человеческая психика устроена ассоциативно, то фрейдовский метод свободных ассоциаций — самый логичный путь к бессознательному материалу. Боллас предлагает одновременно вернуться к изначальной мудрости революционного открытия Фрейда и значительно расширить его возможности в свете собственной метапсихологической модели — модели «рецептивного бессознательного», которое действует наряду с фрейдовским «вытесненным бессознательным». Это глубоко новаторское понятие позволяет увидеть, что свободные ассоциации открывают доступ не только к вытесненному содержанию психики, но и к огромной разветвленной сети ассоциативной мысли, в которой и состоит творческая работа бессознательного.
На супервизиях Боллас учил меня, что если аналитик перестает дожидаться проявлений переноса и позволяет себе свободную рецептивность, происходит нечто совсем иное. Когда я прислушивалась к тому, как слова пациента отзываются во мне, к тонкостям их звучания, бессознательное пациента начинало само направлять ход сессии и постепенно раскрывало глубинную логику сложно переплетенных нитей бессознательного мышления. При таком подходе приоритет получает врожденная мудрость бессознательного пациента, а не объяснения аналитика по поводу предполагаемого смысла. Сегодня, ведя клинические семинары для кандидатов, я чувствую, что именно это и могу им передать. К сожалению, для них это, похоже, так же ново, как когда-то для меня.
Что вы могли бы сказать о вкладе Болласа в понимание аналитических отношений — того, что он называет «фрейдовской парой»?
Аспектов здесь, конечно, много, но особенно ценным и довольно необычным мне кажется его акцент на глубинной демократичности аналитической ситуации.
Боллас с самого начала помогает новому анализанту понять, что исследовать его бессознательное они будут вместе. Он предлагает пациенту говорить свободно и как можно подробнее, избегая обобщений, абстракций и теоретизирования о собственной психике. Когда аналитик показывает, что способен к равномерно распределенному вниманию и ревери, и не слишком полагается на сознательно выстроенные интерпретации, он тем самым без слов дает понять, что приветствует и ценит богатство бессознательного опыта и бессознательной коммуникации. Так пациент получает послание: мудрость, которая откроется в ходе анализа, придет не столько из объяснений аналитика, сколько из творческого исследования того, что приносит его собственная психика.
Боллас пишет и о том, что он называет «диалектикой различия». В определенные моменты он может прямо предложить пациенту поправить его или возразить ему. Это помогает избежать инфантилизирующей и сковывающей ситуации, в которой властвует Сверх-Я: когда пациент чувствует, что должен подчиняться, или уверен, что аналитик будет стоять на своем. В конце концов, мы ведь не всегда правы!
Какие следствия, на ваш взгляд, метапсихология Болласа имеет для понимания целей психоаналитического лечения?
Интуитивно мы, вероятно, одинаково представляем себе, что значит быть психически здоровым, но концептуализируем это по-разному — в зависимости от исходных теоретических позиций. Видим ли мы цель в том, чтобы освободить пациента от либидинальных фиксаций? Или в том, чтобы примириться с врожденным влечением к смерти и достичь депрессивной позиции? Или в том, чтобы распутать примитивные отношения через опыт переноса «здесь и сейчас»?
Порой аналитику действительно приходится сосредоточиться на том, чтобы прояснить задержку развития, патологический симптом или ключевое разыгрывание в переносе, но для Болласа ничто из этого не может быть конечной целью. Слово «психоанализ» означает по сути анализ не патологии и не отношений, а психики. Аналитик, который вновь и вновь выделяет одни и те же аспекты ситуации, рискует навязать ограничивающую структуру, в которой не остается места для разветвленной сети бессознательного мышления.
Для Болласа мало столкнуть пациента с фундаментальными истинами о его внутреннем мире. Если мы помогаем застывшей ситуации прийти в движение, то лишь для того, чтобы идиома пациента могла творчески развертываться благодаря более живому контакту со сложностью его бессознательных ассоциаций. А значит, психическое здоровье — это состояние все возрастающей сложности.
В своей книге вы называете Кристофера Болласа «революционным психоаналитическим мыслителем». Что в его подходе к теории и клинической практике обеспечит ему особое место в истории психоанализа?
Боллас вводит поразительное количество новых понятий. В книге я посвящаю отдельные главы его модели рецептивного бессознательного и психическим генерам, идиоме, непомысленному известному, самости и характеру, бессознательной сложности, нашим отношениям с эвокативными объектами, свободным ассоциациям и аналитическим отношениям. И это лишь часть новаторских идей, которые не уместились в столь простое введение.
Снова и снова он предлагает нам рассмотреть под микроскопом собственный субъективный мир, давая читателю прямой опыт того, насколько сложно устроено бессознательное. Осознание этой сложности учит смирению, но если мы как клиницисты удерживаем его в кабинете, это помогает нам избежать редукционизма — опоры лишь на то, что способно охватить сознание. Что бы мы ни понимали когнитивно в данный момент, мы знаем: за этим всегда стоит бесконечный подтекст ассоциаций, чувств, истории, языковых отзвуков, меняющихся переносов, надежд, воспоминаний, фантазий… Этот перечень можно продолжать без конца.
Метапсихология Болласа позволяет связать воедино структуру психики и ее функционирование, психоаналитическую теорию и технику; он предлагает подходы ко многим видам патологии. А на более фундаментальном уровне дает нам язык для осмысления психической сложности и креативности, человеческой индивидуальности и того взаимодействия внутреннего опыта с миром внешних объектов, которое длится всю жизнь.
Я прочла все его работы в хронологическом порядке — сначала готовя семинары, а затем еще раз, работая над книгой, — и у меня не осталось сомнений: Боллас создал самую всеобъемлющую и новаторскую метапсихологическую теорию со времен Фрейда. Это, конечно, смелое утверждение. Но, знакомя читателя с его центральными идеями и их взаимосвязями, я надеюсь помочь нынешним и будущим читателям Болласа в полной мере оценить необычайное богатство его уникального вклада.
То, чему я научилась у Болласа — и из его книг, и под его клиническим руководством, — произвело настоящую революцию в моей работе психоаналитика. Мои пациенты, безусловно, от этого выиграли, но и сам аналитический процесс стал приносить мне гораздо больше радости.