When Red touches White
Джейсон Тодд в твоей жизни — красное пятно.
Раздражающий мазок перманентного маркера на любимой книжке. Первый в жизни красный цветок от зардеющегося ухажёра из параллели. Втихую одолженная у мамы красная помада на губах, лак на ногтях красный тоже мамин.
Неосознанно Тодд полыхает в буднях твоих. Верный статист на фоне, он то есть, то нет его. Это же просто Джейсон. Беспокойная стихия. Её приручить сложно, да и стоит ли так рисковать и обжигаться?
А ты в его жизни — белый мелок на асфальте. Вроде что-то написано там красивое поэтично, но под подошвой жёсткой пропадает вся сказка. С кровью размажется.
Мрачный Готэм на дух не переносит чистоту. Дождь сотрёт надписи, утечёт белизна со струйками грязными в канализацию.
Ты для Джейсона роскошь. Наволочка снежно-кипельная, хрустяще свежая, которую Тодд тут же заляпает кровью после драки. Ты — снежинка первая на ладони. Не из его жизни потрёпанной ты человек. Героиня из другой пьесы, как тебя сюда вообще занесло?
Причудлива хроника вашей дружбы. Две линии, вы то сходились в точках где-то, то расходились плавно. Где-то пунктир, как тонкую нить, обрывал вашу связь, где-то вы путались в сложных узлах. Два разных человека — один из стали выкованный, другой жизнью обласканный, вы друг у друга появились случайно и случайно остались друг с другом до конца.
Тебе десять, а Джейсону в тот день одиннадцать исполнилось. Лето зноем обожгло голые плечи, впечатало загаром бретельки сарафана. Мороженое ванильное таяло, по запястью речками белыми растекаясь. Крапивницы в саду разбушевались — их в том году так много было, казалось даже, будто кто-то бумагу разорвал и по ветру пустил.
— Это племянница Альфреда. Поиграй с гостьей, Джейсон.
— С девчонками не вожусь, — буркнул Тодд, уводя брезгливый взгляд в сторону. Сердце в желудок ухнуло от обиды. Задрожал подбородок, и губу ты закусила в досаде. Глаза вспыхнули местью.
Пусть тогда захлебнётся своим гордым одиночеством. Ещё бы ты просила противного мальчика тебя развлекать! Сама справишься без него.
Но распит вскоре на двоих холодный лимонад мира, на крепкой ветке старого дуба раскачались скрипучие качели. Ржавые звенья гремят, и вы летите наперегонки к небу каждый. Кто выше — тот сегодня и победитель.
Что за победу полагается? На кону целое «ничего», и ты Тодду подыграла, вручив в подарок пустоту. Просто потому что ему, по природе его мальчишеской, важнее быть первым, а тебе зачем это «ничего»? Поважнее есть победа. Например, довольная улыбка первого друга другого пола. И первая мысль, что, кажется, мальчики не такие уж и плохие.
Вечер быстро лизнул небо — оно стало похоже цветом на сахарную вату. Это красное коснулось впервые белого, это розовый разлился на палитре неба.
Готэм накрыл удушливый июль. Ливень встал туманной стеной в то лето. В коридорах поместья Уэйнов благородная тишина, а у тебя летние каникулы.
Вам тогда по четырнадцать лет стукнуло. Возраст буйства и неприятия, потому Тодд ожидаемо стал несносен. Раздражительный, спичкой вспыхивает. А ты, тихоня, топливо для его разгорающегося огня.
То не говори при нём, это не шути — Тодд ехиден, язвителен. Подлавливает тебя на ошибках, до слёз жгучих передразнивает.
У него голос ломаться начал, и тебя пугали его метаморфозы. На цыпочках к тебе подбирался со спины, и врал, что не со зла. Придурок, ему в кайф садиста был твой лёгкий испуг. Румянец на щеках нравился.
Как же он измучил тебя в то лето. Окрестил «глупой», всерьёз воспринимать тебя отказался наглухо.
Что ты скажешь ему умного, девочка с розовой заколкой? Ногти блестящим лаком накрасишь? Ножкой в сердцах топнешь? Жаловаться старшим побежишь? Глупая-глупая девчонка, ничего ты не знаешь. Бестолковая ты, не то, что он. Тодд же уже ножи метать умеет, стреляет метко. И тебя словами в сердце ранил, сам того не осознавая.
Потому что шутки Тодда всё ядовитее, оскорбления тонкие филигранные, и не сразу поймёшь, где он тебя в шутку уколол, а где был откровенно груб.
Ты мнёшься. Неуютной стала ваша дружба. Тянешься к Тодду, а он корни привязанности выкорчевывает назло тебе.
Больно становится. Задора для перепалок в тебе нет, есть только задетая девичья честь. Гордость и предубеждение, они тебя за короткий ремешок к себе тянут, всё дальше от Тодда.
Нет смысла дарить цветы тому, у кого аллергия на их нежные лепестки. Тодд разодрал твоё спокойствие, и ты избегаешь задиру, как можешь: в саду бредёшь духом неупокоенным, цветные корешки книг в библиотеке перебираешь.
Разговаривать с Джейсоном больше не хочется. И без того шов бесед неровен, едва на нитях твоего старания держалось всё. Даже у самого терпеливого человека терпение не безгранично. Осенью ты отступаешь в тень, тихо пропадает из твоей жизни вскоре и Джейсон. Больше в гости в поместье Уэйнов ты не приходишь.
Качели давно опустели, а тропинка к ним заросла. Заржавели цепи, ветвь старого дуба иссохла. Детство закончилось незаметно.
В августе Джейсону девятнадцатый год пошёл. Ты на год его младше.
Время потоком быстрым и гибким унесло дни и года, вас снова столкнуло лбами, пусть ты и артачилась перед встречей.
Ты изменилась, другая внезапно совсем. Что в тебе теперь-то не так? Ты солнцем и спелым персиком пахнешь. То ли янтарь, то ли медь в волосах переливается. И Тодд смотрит, гневно смотрит, хмуро впиваясь взглядом-пиявкой.
Иначе Джейсон не может — характер у него паскудный. Пасмурной тучей притвориться легче, чем признать, что он рад тебя видеть.
Перебинтованным пальцем он перекрутил в кармане ключи. Выдохнул, перекатив мышцы под футболкой.
Память обиды не отпустила, и ты с ним сегодня отстранённо холодна. В твоей осанке под кофтой широкой пролегла старая досада. В лопатках закололась обычно мягкая ткань, под ложечкой засосало до тошноты.
Нельзя смотреть Тодду в глаза. Страшно смотреть ему в глаза, страшно снова что-то не так сделать и сказать.
— Да, очень давно. Здравствуй, Джейсон.
Снежная Королева тебя радушнее будет.
Хмурая морщина пролегла между тёмных бровей. Холоду твоему он не рад, но наказание за былые преступления он понесёт.
Виноват, он очень перед тобой виноват.
Звонки в журнале вызовов прописались случайно. Они короткие, по делу все — Тодд на болтовню не расходится особо, а ты первой ему никогда не звонишь.
Да и что ему сказать? Ты стеной молчания отгородилась, а Тодд вокруг неё ходил с кувалдой. А потом просто к чертям собачьим снёс.
Переписки в ночи имели больше таинства, чем разговоры днём наедине. Лёд твой нехотя трескался и таял, и захотелось Тодду открыться наконец.
О, как умилительна ты в своей девичьей болтовне. Тодд в экран неживой словам твоим живым улыбается глупо, сияет монеткой новой.
Прелесть, ты жаловалась, что тебя твой парень обидел, а Джейсон в ответ пообещал ему зубы пересчитать. Рёбра отдельно, если попросишь. За дополнительную плату в виде поцелуя в щеку даже по асфальту оттаскает. Ты только свистни.
Тодду твой парень совсем не нравится. Чем же? Наверное, существованием в твоей жизни.
Безымянное чувство котом бешеным драло мягкое сердце. Тодд убирал телефон в сторону, долго смотрел в пустой потолок.
Нечестно, что только у тебя нервы стальные и терпение из гранита. Терпишь его, а Тодду терпеть становится тяжелее.
Его личный адвокат Дьявола, ты знала о нём слишком много. Полномочий у тебя было больше, чем Тодд себе самому позволял бы. Он тебе бы всё разрешил, но ты не рвёшься что-то просить у него. А тому, кто мало просит, так хочется многое дать.
Годы идут, а что-то не меняется.
— И зачем ты полез туда, Джейсон?
Ватка по порезу на тёмной линии брови скользит, в алый окрашивается. Белый и красный, почему они рука об руку ходят?
Тодд ответа внятного дать не может. Боль физическая явление привычное, а смущение пред тобой поддых бьёт каждый раз. Иммунитета нет от тебя, самой сладкой заразы. Воском мысли плывут, и пред тобой он — дурак дураком.
— Наверное, чтобы почувствовать себя живым? — говорит.
Тодд тебе не врёт. Всему виной зияющая, жгучая пустота в груди. Место, для тебя оставленное, зудит, тебя просит. А ты почему-то не спешишь.
Скверна Лазаря в Тодде смолой чёрной кипела. Ты теряла Тодда сотни раз, а он терял рассудок.
Смерть и Жизнь его по кругам Ада таскали за шиворот, и воскресал Джейсон всему вопреки. Шлем его носит гордо шрамы от пуль, а сердце твоё — щемящую тоску по нему.
Прикипела к ворчанию его, к языку острому. К тяжёлой куртке с его запахом на своих плечах.
Признаться Тодду в лоб сродни самоубийству. Он, птица свободолюбивая, путами обязательств навряд ли захочет быть повязан. И девы одна краше другой его обычные спутницы.
Стрелять на бегу ты не умеешь. По крышам носиться — тоже. Домашняя кошка, ты могла только на колени ему взобраться и согреть. Ласка и принятие — все твои дары.
Ты любишь в Тодде то, что за колючками не разглядеть. За то, что Тодд тебе одной беспечно разбалтывает свои тайны. За то, что без промедления твоего обидчика накажет, а потом, как паршивый актёр, сыграет в спектакль «Я не при делах».
Тодд вещи ломает, стены, чужие жизни даже, но тебя ни за что не посмеет. Потому что ты же ему…
Жмуришься, улыбку вежливую растягивая на бледных губах. Трудно играть чужую роль, когда в горле ком невысказанных вслух чувств.
В мыслях бережно выводишь слова. Там, в голове, безопаснее всего признаваться. Не так страшно отрепетировать и пережить неприятие в голове.
Потому что Тодду не до тебя. Вместо одеколона он запах смерти давно носит. Костями и порохом усыпаны его пути. Джейсону Тодду не может нравиться такая, как ты.
Не так трудно за молчанием припрятать тайну. Так даже легче всего — переболеть неизлечимым недугом в одиночестве.
Только Джейсон Тодд болел тобой дольше твоего.
И истина его грубая мужская была не на твоей стороне — такая, как ты, как раз Джейсону Тодду очень и очень нравилась. До боли под бронёй, до пересохшего горла, до трепета в коленях. До тисков в висках под шлемом.
Как же ты нравишься ему, чудная…
Тепло глаз твоих, спокойствие голоса твоего — это любовь. Смех беспечный — наркотик. И заколка та твоя розовая Тодду нравилась, и он зря злой колючкой кололся. Бездарь, не знал просто, как выдать нежность, не поранив тебя.
И мягкость бедёр твоих хотелось бы сжать мозолистыми руками, меж грудей носом зарыться — мужские мысли Тодда не безвинны. Не только сердцем по тебе страдает, но и телом Тодд к тебе хочет прильнуть.
Только вот зов плоти Тодд проклял. Разве он посмеет коснуться тебя грязными лапами? Грешник разве посмеет осквернить храм?
А потом что-то сломалось. Хрустнул последний кирпич возведённой тобой стены под кувалдой чужого упрямства.
Удивление было обоюдным. Перекрёстный обстрел взглядами украдкой стал вредной привычкой: ты смотришь, и Тодд взволнованно смотрит в ответ. Краснеет, в кулак кашляет деловито и хмуро. В юности таким несмелым не был, а тут…
Касания короткие становятся длиннее, как и ночные разговоры. И молчание в паузах густеет сиропом сахарным, хоть пальцы окунай и оближи. Тодду хочется провалиться сквозь землю. Медведь, он в нежности неуклюж, слоном в посудной лавке себя чувствует рядом с тобой.
Разве можно так просто спрятать нежность в глазах? Тяжело прятаться, совсем тяжело.
— Ты чего так смотришь, Джейсон?
Скрипнули в ответ качели под старым дубом — то ветер их южный раскачал.
Скажи же, ну, скажи хоть что-то, Джейсон. Пусть твои догадки станут правдой, Джейсон. Дай шанс признаться и освободить душу от тяжести молчания.
Тодд жмурится. Хмурится, будто солнце в переносицу бьёт. Два шага по скользкой после дождя траве к тебе, чтобы в тени дуба своей тенью укрыть. Вжать в тёплую, шершавую кору. Горячим дыханием обжечь шею твою. Броню перед тобой снять, обнажить до конца голое чувство.