Экзорцисты

Город задыхается жарой. В пыльных городских легких — пустыня только, кашель заядлых курильщиков. Город изнемогает, город болен. Нуждается в свежем воздухе как пациент в лекарстве.

Адское солнце лезет через старые выцветшие жалюзи. На подоконнике, в белой россыпи облупившейся краски умирает третий день муха. До трухи высохла, стала мумией: тронешь, рассыпется пеплом. И только вентилятор мушиный прах развеет с достоинством, почтит память, разнесёт на песчинки и пылинки чужую смерть.

Он гудит, крутится, обдувая горячим воздухом старый календарь на стене, ворошит страницы. С постера, сверкая улыбкой, смотрит грустно грудастая красотка. Платье её на бумаге выцвело немножко, кто-то внизу исчиркал её гладкое бедро в разрезе платья. Будто вандалы засохшую ручку расписывали и не нашли другого места для этого.

Лопасти вентилятора пожелтели со временем, обросли жирной пылью, но он, работяга, старается, доживает свой последний срок. Никто не знает, но пыль эта съедает его внутренности и скоро, совсем скоро он перегорит. Уйдёт в небытие, в тлен смерти — попадёт на свалку. Даже не на кладбище.

Церинга же жара не волнует. Его тело познало спокойствие, дух его не сломить жарой. Олимпийка до самого подбородка наглухо застёгнута — прячет печати под тканью. Только глаза видны — светлые, почти прозрачные, будто выцветшие от солнца. Смотрят прямо, но не на тебя — сквозь. Брови чуть изломаны, внимательные. Остальное — под тканью: маска, ворот, перчатки. Ничего лишнего. Ничего не узнаешь.

Пальцы отбивают по столу чёткий ритм — ровный настолько, что любой камертон позавидует.

Кто он и что забыл в этом богом забытом месте?

Затхлый воздух кабинета когда-то некого детективного агентства, что провонял насквозь старыми газетами, ныне — прикрытие для стареющего экзорциста. Тот курит страшно, пьет беспробудно, у него уже зубы гниют и глаз один покрылся белесой пеленой.

«Глаза б мои тебя не видели» — много шутил, и ведь дошутился. Слова важны, за ними следить надо — Вселенная шуток не понимает, послушный её механизм принимает команды и выдаёт вскоре результат. Вот теперь и щурится на один глаз скупо, на Церинга смотрит ворчливо, пятерней приглаживая внезапно густые волосы, где даже намёка нет на проблеск седины.

Церинг для него — загадка. Экзорцист смотрел на него, как старый пёс смотрит на чужого — вроде бы и не лает, но внутри почёсывает тревогу. Не человек даже — присутствие. Совсем запах грозы перед бурей. Вроде бы ещё тихо — но в тишине уже трещит предчувствие. А чего именно — одному Богу известно.

— Пропадают женщины. Снова вот ночью пропала. Уже восьмая жертва. Возьмёшься?

Церинг в кончиках пальцев перемалывает пыль, что стянул со стола кошачьим движении. Спокоен, глаза светлые скосил в прищуре ответном. Кот, не иначе — перекатываются если под одеждой не мускулы, так грация точно. И шаги его не услышишь — ступает так тихо, будто Смерть по душу пришла.

— Так возьмешься? Нет? — экзорцист трет шею старым обветшалым платком, нервничает.

— Не переживай. Решу все вопросы… — голос за маской — тягучий, бархатный, чутка капризный. Глазами одними улыбается. Сам себе храм, сам себе проклятие и благословение, Церинг на тропу войны с другими духами выходить не боялся.

— Все вы так говорите… Потом я хожу дела решаю… Подчищаю за вами дерьмо, ага. А я стар уже, моё тело дряхлеет… — экзорцист ворчит себе под нос, как мотор, глохнущий от старости, а Церинг отлипает локтями со стола. Выпрямляется. Высокий как жердь, возвышается среди полок, маячит над мужчиной со взглядом лукавым. Встретишь ведь такого в ночи — поседеешь от страха.

— Ты чего, стариииик… — слова тянет, на языке карамелькой перекатывает. Вкусно говорит, гад.

— Ты что… Сомневаешься во мне? — переливаются стальным блеском глаза — Церинг выдыхает скупое раздражение. Экзорцист одним живым глазом долго вглядывается в чужие — в светлые, совсем светлые, как молоко, в котором растворили ртуть.

Экзорцист его знал давно, а всё равно загадку парня разгадать не мог. Не логично для него это было: привык ведь собирать на каждого досье, а этот Церинг — из тех, кто сидит себе в тени. В любой момент может прыгнуть тебе на шею и свернуть ловко. Как кошка мышке. Даже не поймёшь, как и умер.

И никуда этот забинтованный не спешил. В его интонациях — лень, как у сытого зверя, но она не обманчива. Даже в том, как он двигается - как кот в полудрёме, в ленивой этой грации заложена угроза, и это чувствуется так сильно, что у экзорциста под ложечкой сосало больно.

Плечи под неизменной олимпийкой всегда расслаблены. Движения мягкие, но точные. В каждом шаге — предельный контроль, будто у него внутри не кости, а натянутые струны, и он играет на себе самом.

И стоит Церингу зайти в комнату — и воздух становится плотнее. Не тяжелеет, нет — собирается, затихает. Замолкает вентилятор, трещит лампа, даже мухи на подоконнике замирают в тени его присутствия. Церинг пришёл.

— Сомневаешься всё-таки? — глаза светлые вспыхнули, как клинки в полутьме. Церинг выпрямляется — его лёгкая тень как живая скользит по стене, будто бы дух отделился от тела и пошёл вперёд.— Не переживай. Я всё решу. Выходи на пенсию и ни о чём не думай.

Он исчезает за дверью тенью. Не хлопнув, не скрипнув ни единой половицей. Будто бы и не было здесь его — совсем как кошмар растаял после пробуждения. Только пыль поднялась с пола — и осела снова, как будто ничего не было.

Вентилятор проводил загадку гудением в последний раз. Кашлянул, словно старик, что пытался сказать что-то вслед. Потух.