Дом без стен, который всегда с тобой. Терапевтический рассказ
Мой слух сквозь сон уловил нежный шёпот потрескивающих сучьев: его, вместе с запахом нагретого камня, травы и растопленной смолы, приносил освежающий ласковый ночной ветерок. Он едва ощутимо гладил кожу, заставляя огонь неподалеку отвечать ему ритмичным, почти живым подрагиванием. Сквозь закрытые веки до меня пытались добраться отблески рыжеватого пламени. Я медленно открыла глаза, наполненная ощущением, словно спала в самом центре огромного, дышащего сердца.
Я лежала на каменном полу, выстланном огромной тёплой тигриной шкурой, чья некогда дикая, первобытная ярость теперь служила лишь мягкой постелью. Под головой покоились нежнейшие, как облако, подушки в лунном мерцающем шёлке, а над ними смыкались в идеальную сферу белые колонны моноптероса. Крыши не было. Вместо неё сияла бриллиантовая россыпь звёзд, беспорядочно и щедро брошенная кем-то на тёмно-синий бархат вечности.
Идеально скроенная под меня постель держала в плену до последнего, но, наконец, сквозь дурман пробуждения начала проступать реальность: я лежу на шкуре хищника в древнегреческом святилище, облачённая в спортивный костюм и кроссовки. Эта нелепая деталь из другого мира поцарапала меня тревогой. Вполне возможно, меня скоро вскроют на алтаре. Теперь тигриная шкура не была такой уютной.
Мои глаза распахнулись полностью. Я откинула покрывало, попрощавшись со сладким оцепенением: пора выбираться из сна.
Ближе к другому концу храма, в загадочном золотистом ореоле света, я увидела невысокую стройную женщину с кудрявыми тёмно-каштановыми волосами. Облачённая в тогу цвета увядающей пыльной розы, она заботливо перемешивала ветки в большой медной чаше, где весело плясало огненно-рыжее пламя. Женщина капала туда густое масло, бросала сухие листья и что-то нашёптывала. Это было невероятно умиротворяющее зрелище: между ней и огнём тянулась незримая вечная связь; стихия слушалась её движений словно прирученный зверь. Женщина облокотилась на чашу и смотрела на пламя столь же любовно и нежно, сколь мать смотрит на спящего младенца.
Вдруг она повернулась, неслышно прошла мимо меня в своих изящных сандалиях, будто меня здесь не было, зачерпнула что-то из глиняного килика и уплыла обратно к алтарю.
Она не вызывала страха. Напротив: каждое её движение ткало в пространстве ощущение абсолютной, всепоглощающей, утробной безопасности. Я успела рассмотреть в полумраке её несколько отстранённое лицо с задумчивыми, немного грустными, но бесконечно ласковыми глазами.
— Эм… Здравствуйте! — громко, но нерешительно поздоровалась я.
Она не ответила и даже не повернулась.
Тогда я встала и, ступая мягко, словно боясь разорвать эту благостную паутину, пошла прямиком к женщине, одновременно рассматривая окружавшее меня историческое измерение.
Между колоннами всюду стояли изысканные высокие растения в позолоченных горшках, амфоры с неизвестным содержимым, а чуть поодаль полукругом изгибался восхитительный диван со столиком, где небрежно были рассыпаны крупные жемчужины. Рядом, в открытой витиеватой клетке, сидела крохотная птичка невиданной красоты — таких нет на земле. Дверца была распахнута настежь, но птица не улетала.
Я подошла к женщине и замерла рядом, заворожённо глядя в огонь. Здесь пахло чем-то пронизывающе знакомым, даже родным; чем-то уходящим в такую глубину веков, что разум отказывался его опознавать, но душа узнавала мгновенно, падая в объятия этого запаха. Я жадно дышала этим ароматом и осторожно изучала её профиль.
— Вы меня видите? Слышите? — осторожно спросила я, опасаясь, что я лишь призрак в её мире.
Лицо женщины озарила мягкая улыбка.
— Я умерла? — выпалила я и суетливо и потом затараторила: — Просто если бы это был сон, я бы себя уже разбудила, я умею выходить из осознанных снов, это дело техники…
— Гипнос и Танатос — братья-близнецы. Когда придёт один из них, как ты их отличишь? — с лукавой улыбкой спросила она, впервые прямо взглянув на меня своими чайными глазами.
— Говорят, что Танатос носит с собой потухший факел или меч, — пожала я плечами, цепляясь за обрывки энциклопедических знаний.
— Это люди «дали» Танатосу факел, чтобы не бояться смерти слишком сильно, — ответила она и снова капнула масло. Огонь благодарно ответил ей игривым всплеском. — Но он ведь может прийти и с пустыми руками.
Она снова замолчала: слова были рябью на поверхности её глубокого, фундаментального покоя. Диалог, очевидно, придётся тащить мне.
— А вы, я так понимаю… — пытливо начала я, вглядываясь в её черты и медленно кивая собственным догадкам.
С ума сойти! Всегда думала, что на том свете меня встретят родственники или коридор со светом, а меня встречает сама богиня Гестия.
— Так я умерла? — нетерпение снова одолело меня. — Можно это как-то выяснить? Мне просто надо дать знать друзьям, спланировать дальнейшие действия, завершить дела…
Она ничего не сказала. Просто протянула руку к чаше, взяла пальцами язык пламени и протянула мне, не поднимая глаз. Она была одновременно включена в меня полностью и отстранена.
Я недоумённо посмотрела на богиню и решила, как всегда, отшутиться:
— Спасибо, Прометей за ваш огонь уже печенью поплатился, я не хочу повторить его судьбу.
Гестия подняла на меня глаза, полные спокойного ожидания. Руку она не убрала. Я сдалась и послушно, дрожащими пальцами, приняла кусочек пламени, отгоняя стыд за глупые неуместные шутки. Огонь не обжигал: он мягко грел ладонь, потрескивал и пульсировал, словно пытаясь что-то сообщить. Я завороженно поиграла с живым светом, перекатывая его на ладони, и бережно вернула Гестии.
Богиня развернулась и плавно повела меня к краю храма, за линию колонн. Вглядевшись в развернувшуюся ночь, я потеряла дар речи — настолько был мощен пейзаж перед глазами.
Моноптерос стоял на вершине горы будто каменное оперение Оси мира. Внизу расстилалась бескрайняя долина с серебряными нитями рек и густыми лесами, залитая молочным светом огромной Луны. Небо клубилось неприветливыми чёрно-синими тучами, но лунный свет прорезал их насквозь. Очень далеко, то тут, то там вспыхивали крохотные одинокие огоньки — свидетельство редкой, но всё же жизни в долине. На самом горизонте зубчатой стеной простиралась цепь мрачных гор.
— Там что, кто-то живёт? — спросила я, когда мы простояли так, казалось, целую эпоху.
— Если пойдёшь в путешествие — увидишь разное. Ночью в лесах разжигает костры Артемида. Вон там, — она плавно махнула рукой направо, и в темноте вдруг полыхнул безумный, неистовый пожар, — Наверняка Дионис со своими празднествами. Ближе к горам — вход в кузницу Гефеста. А за горами начинается море. Посейдон, кстати, будет рад тебя увидеть. Но чтобы туда добраться, надо преодолеть горные вершины, а это…суровые, безжалостные края.
— А Зевс где? — восхищённо спросила я, строя в голове маршрут посещения всего греческого пантеона. Надо успеть ко всем, хотя всё кончится так или иначе аидом.
— В горах. И везде, где власть и бури.
И Гестия, быстро потеряв интерес к внешнему миру, снова вернулась к своему очагу. Я поспешила за ней: бесконечность долины нельзя было выдержать без её сильного плеча.
— Так я умерла? — в третий раз попыталась я.
— А какое это имеет значение? — снова таинственно спросила она.
Я застыла, споткнувшись об этот вопрос, но почувствовала лёгкое раздражение и из меня снова полились нервные, суетливые, рациональные доводы:
— Понимаете, у меня там друзья, а ещё я живу одна, мой труп обнаружат нескоро, нотариус не подготовлен и всё такое. Дел у меня на Земле не то чтобы много, а у вас тут даже интереснее, но…
Гестия не стала слушать. Она внезапно удалилась куда-то вглубь колонн, где, как я теперь заметила, находился проход в небольшое прямоугольное помещение. За ней я не пошла: тестировать границы терпения богов — такая себе идея.
Через несколько минут она вышла, неся в руках тяжелый медный поднос. На нём красовались разломленный свежий хлеб, блестящие от масла оливки, налитые соком фиги, чашечка с бобами и тёмно-рубиновое вино. Она поставила поднос на низкий столик у дивана, и мы опустились рядом.
Я поняла, что ответов не будет: моя земная суета разобьётся о вечность этой женщины. Видимо, я выглядела совершенно потерянной и загнанной в угол, когда машинально отломила кусок хлеба и окунула его в вино. Я не знала что делать и не было ни единого намёка как мне выбраться отсюда — чем бы это место ни являлось. Заметив это, Гестия смягчилась. Как же она мне напоминает моего психотерапевта, который, к слову, тоже остался где-то там, да ещё и без извинений за мою кончину!
— Что ты ищешь? — спросила богиня мягко, отрывая виноградину.
Над этим вопросом я думала очень долго.
— Ты знаешь ответ, просто отказываешься видеть его, — мягко подбодрила она. Её голос звучал как шелест листвы. — Подумай. Почему тебя первой встретила я? Почему не Персефона, владычица теней? Почему не Гермес, проводник душ?
— Так я всё-таки умерла?! Почему вы заговорили про Персефону?! — меня снова подбросило от паники.
— Успокой свои мысли. Сейчас они подобны бурной горной реке. В них поднялся ил, и не видно дна, на котором спокойно лежит твой ответ. Ты барахтаешься в этом шторме, тратишь силы на борьбу с бурей. Течение не победить — нём можно только утонуть. Выйди из реки на берег и созерцай.
Я умолкла ещё на какое-то время. Моя голова от поиска ответа почти дымилась. Мне было неудобно отнимать время столь важной персоны и я ощущала себя обязанной; я думала о том, что мой труп начнёт разлагаться и дурно пахнуть в июльской жаре, что клиенты не уведомлены о переносе сессий, о том, что не покрыты счета. Столько дел — и все такие бессмысленные! Мне стало грустно и одновременно интересно.
Я откинулась на спинку синего дивана. С каждой съеденной виноградиной и глотком вина Гестия спускалась всё ближе к людям. Я успокаивалась. Оказывается, боги едят. Теперь вкус хлеба будет ассоциироваться у меня со вкусом вечности и неизбежности. Но если я мертва, почему я так хорошо ощущаю своё тело?
Я долго смотрела в огонь. Ответ не приходил и быстро забылся сам вопрос. Я утопала в подушках и внутри разливалось блаженное тепло. Мне не хотелось никуда уходить. Внешний мир с его амбициями Зевса и безумием Диониса простирался где-то там, за колоннами, и не мог пробраться сюда. Вдруг вокруг вдруг нас бесшумно вспыхнули факелы и тени отступили: так Гестия снова пришла мне на помощь.
— Ответа нет, — наконец выдохнула я и скрестила руки на затылке. Но это уже не имело значения. Я всё равно мертва. — Можно я у вас тут ещё побуду? Я чувствую себя здесь… как дома.
Последнее слово пронзило меня молнией. Эврика! Я подскочила на диване, едва не опрокинув чашу с бобами. Дом! Ну конечно! Я же ищу дом!
Гестия рассмеялась и кивнула, прочитав мои мысли.
— Поэтому вы меня встретили первой! Вы же богиня домашнего очага!
Но радость озарения тут же омрачилась печалью. Если это сон — будильник его скоро убьёт. Если смерть — скоро за мной приплывёт Харон и увезёт в холодное царство Аида.
— Дом не связан со страной, улицей или даже с людьми, — задумчиво произнесла Гестия, глядя на танцующие искры. — Вы, люди, рождаетесь в одиночестве и уходите в одиночестве, лишь недолго сопровождая друг друга на жизненном пути. Настоящий дом нельзя купить или выстроить из камня. Домой можно вернуться, даже сидя в тюремной камере: просто закрываешь глаза — и ты здесь. Дом — не место, а состояние. Главное — знать как быстро в него попасть.
— Мне тут так хорошо… — шёпотом взмолилась я. — Это даже на дом не похоже, но этот огонь, эта тигриная шкура… — я кивнула на свою остывшую постель. — Дают мне ощущение защиты. Я хочу остаться здесь и не пускать внешний мир. Хочу отрешиться от всего и спать на этих подушках вечно.
— Отрешаться не нужно. Дом — не подвал, где скрываются от жизни. Артемида обязательно позовёт тебя на охоту, а Гера уже готовит венчальное платье. Посмотри на этот храм, — она кивнула в сторону. — У него нет стен, ночные ветры свободно гуляют между колоннами, но очаг никогда не гаснет. Настоящая безопасность рождается не от замков и засовов, а от уверенности, что твой внутренний огонь горит ровно и ясно, несмотря на сквозняки. Если ты станешь храмом для себя — тебе больше никогда не будет страшно ни жить, ни умирать. Носи это святилище прямо в своей груди.
Она подошла ближе. Её теплая ладонь, пахнущая оливковым маслом и дымом, мягко опустилась мне на макушку. От этого прикосновения по телу разлилась невероятная, тягучая слабость. Мои страхи без остатка растворились в ночном воздухе.
— Ложись, — тихо велела она. — Тебе нужно отдохнуть перед дорогой.
— А если я сюда не вернусь? — печально спросила я. — А я очень хочу.
— Как думаешь, обретя дом, может человек забыть дорогу к нему?
Я кивнула и послушно вернулась на тигриную шкуру.
Я смотрела, как Гестия возвращается к чаше, как искры взмывают к сверкающим звёздам. Запах трав убаюкивал. Веки потяжелели, треск огня слился с пустотой в голове, и я провалилась в глубокий, кристально чистый сон. Гипнос незримо присутствовал в храме и сослужил мне добрую службу, лишив любых сновидений.
Пробуждение было мягким, как щекотание пера: я проснулась за минуту до будильника. Я не мертва. Это всё-таки сон.
Надо мной нависали знакомый белый потолок моей квартиры и хрустальная роскошная люстра. Дом переливался золотым безмятежным солнечным светом, словно неподалёку опрокинулась колесница Гелиоса.
За открытым окном уже вовсю шумела суета утреннего города, гудели машины; тысячи чужих жизней врывались ко мне через эти звуки. Я глубоко вдохнула утренний воздух и прислушалась к себе. Показалось, что чувствую ароматы средиземноморских лесов.
Под рёбрами пульсировало тепло и ноги ощущали землю как никогда раньше — будто срослись с ней.
Скучая по Гестии, я вылезла из-под одеяла и слегка разочарованно поплелась на кухню. Кофеварка, полотенца, диффузор — всё это было живым, фундаментальным, домашним и дышащим. Мысли о делах, счетах, клиентах и аэропортах больше не походили на бурную реку, в которой я тонула: они превратились в прозрачный, спокойный ручей, течением которого я теперь управляла.
Через час, надев привычный рабочий костюм, я вышла на улицу и влилась в поток чёрных важных автомобилей. Мегаполис больше не заражал меня тревогой и был пространством, у которого выключили звук. На хмурые лица прохожих я взирала с понимающей улыбкой, невольно переняв то самое выражение лица древней богини.
В 9 утра мир "посыпался": сложные сессии, нервные клиенты, психологические травмы, дедлайны, опоздания, перенесённые рейсы, плохие новости. Изменилось лишь то, что я больше не искала убежища; мои белые колонны и негаснущий очаг отныне были со мной. Я непроизвольно переставила статую воинственного Ареса на полку за свою спину.
После очередной сложной сессии я с чашкой божественного кофе откинулась в офисном кресле и задумчиво посмотрела сквозь панорамные стёкла на шумный город, а потом перевела взгляд на рабочий стол.
На нём лежали невесть откуда взявшиеся свадебные журналы, которые утром принёс ассистент и которые я не заметила. "Откуда свадебная мода в моём кабинете?" Я удивлённо взяла один.
С обложки мне в глаза величественно смотрела Гера: про богиню брака и семейных традиций написали статью.
Она не посчитала нужным записаться ко мне на приём и вошла просто так. Потому что богам не нужны согласования.