Лангольеры
Когда все закончилось, нестерпимо захотелось выпить. Это было вторым по счету желанием Брайана — после желания посмотреть на небо и убедиться в том, что оно все еще здесь, никуда не исчезло и не провалилось в абсолютную черноту. Первый час после их приземления — возвращения? — был самым лучшим часом, который случается в человеческой жизни, потому что все казалось изумительным и прекрасным. Ветер трогал рубашку. Ветер, черт бы его побрал! В воздухе пахло мазутом, машинным маслом, канализацией, и Брайану казалось, что даже Шанель номер пять вряд ли когда-нибудь пахла столь же прелестно, как этот воздух, в котором колыхалось столько противоречивых запахов.
Когда каблуки Лорел застучали по полу аэропорта, он не выдержал и расхохотался — от сумасшедшего облегчения, накатившего от этого звонкого звука.
Но вместе с облегчением накатила и усталость. Не сонливость, а осознание того, через что они прошли — потеряли троих, если считать сумасшедшего Туми, вернулись во времени сначала назад, потом вперед, чуть не потеряли Ника…
Брайан искоса посмотрел на него. Ник держался молодцом — его сломанная рука болталась на подвесе под рубашкой. Медики, которые накладывали гипс, шутили, что больше всего это похоже на зеленый перелом, который так часто получают дети, падая с деревьев. Да, этот парень упал с дерева, — мысленно хмыкнул Брайан, потирая лоб. С высокого дерева, которое развалилось сразу же после того, как Ник с него свалился. Это было не смешно, но губы против воли расплылись в улыбке.
Рубашка Ника, такая щегольская в начале их полёта, была испачкана топливом и кровью. Не к месту Брайан вспомнил, откуда ему знаком этот обманчиво небрежный крой и дорогая, легкая ткань — когда Анна получила должность на верхушке своей компании и стала зарабатывать куда больше него самого, она стала покупать себе похожие рубашки. Он помнил, как в одну из ночей расстёгивал мелкие пуговицы. Она стояла, прижимаясь к стене их прихожей спиной, тяжело дышала, в полутьме ее лицо белело овальным пятном, а глаза блестели — он чертыхался себе под нос, потому что пуговицы на этих рубашках были слишком маленькими для его пальцев, и желание порвать эту тряпку было нестерпимым, но он сразу представлял, какой обидой все это оберется — возможно, несколько дней ему придется заглаживать свою вину, — если он позволит себе такое. Грудь ее выглядывала из-под ворота, и пахло от нее кожей, шампанским, которым они что-то отмечали в ресторане, ее духами, и он никак не мог вспомнить их названия…
Брайан понял, что уже некоторое время тупо пялится на грязную рубашку Ника — каким-то образом воспоминания увлекли его за собой, утянули, заставляя вспомнить прежнюю жизнь, теперь не имевшую никакого значения. Ник с любопытством бросил взгляд на Брайана, но ничего не сказал. После этого полёта все они были немножко не в себе, и если Брайан завис взглядом на воротничке, испачканном кровью — это лучше, чем неожиданная истерика от осознания того, через что они прошли и во что чуть было не вляпались.
Брайан тряхнул головой, сбрасывая с себя усталый морок. Но успел заметить, что пуговицы на рубашке Ника чертовски маленькие.
— Знаешь, сколько я не был в Бостоне? — неожиданно спросил Ник, когда они вышли из бара, оставив там Альберта и Бетани. Кажется, девчонка стремительно учила будущего Бетховена пить абсент.
— Мм? — Брайан, погруженный в собственные мысли, поднял глаза.
— Года три, не меньше. Надо будет найти отель, а потом разобраться со всем этим дерьмом, которое меня тут ждет… — Ник улыбнулся, глядя на темное звездное небо. — Я уже говорил тебе, что выучусь на пилота?
— Говорил, — кивнул Брайан, сделал глоток пива. Они неторопливо шли вдоль по улице, и Брайан подумал, что впервые за долгое время чувствует все, будто его ощущения обострились — и ветер, и запахи, и звуки, и даже то, на что никогда не обращал внимания, например, как двигаются его собственные ноги по земле. — Хотя я бы предложил тебе быть фермером. Все-таки пилотом быть работёнка не из спокойных.
— Да после моей карьеры мне все кажется божьей милостью. А сельская местность мне не по душе, — он тоже сделал глоток и поморщился, неудачно задев сломанную руку.
Брайан отметил с внимательностью пилота — хотя, пожалуй, если бы кто-то ему сказал, что люди его профессии замечают не только неисправности по одному лишь гудению приборов или подмечают не только перепады атмосферного давления, но еще и мелочи во внешности других людей, к примеру, случайных собеседников или прохожих, он бы конфузливо рассмеялся и отмахнулся, потому что не мог себе представить, что он и вправду автоматически отмечает детали в чужих лицах или телах — что двигается Ник не как атлет, а как танцор. С его профессией это казалось почти нелепым, но Брайан сам успел убедиться, как быстро реагирует тело Ника, если ситуация выходит из-под контроля, и с какой непринужденной грацией он одновременно и ходит по земле, и сидит на кресле, и пьет из стакана.
— Где остановишься? — спросил Брайан. Головная боль, которая донимала его до всей этой истории, прошла. Сейчас он не чувствовал себя старым — наоборот, ему казалось, что он помолодел лет на семь.
— Да чёрт его знает, — Ник сделал еще глоток и точным движением отправил бутылку в мусорку. Стекло зазвенело о металлический бак. — Пока не думал об этом. Трудно перестроиться на такие вопросы, понимаешь, о чем я, дружок?
Брайан понимал. Вопросы типа сколько стоит пиво в баре, где находятся документы или как вызвать такси казались совершенно ненормальными, почти безумными — и все-таки реальность давала о себе знать, когда в баре он полез во внутренний карман за бумажником и вспомнил, что при себе у него только крупные купюры, которые негде поменять.
— Ты знаешь тут приличные отели? — спросил Ник.
Брайан остановился посреди тротуара, задумчиво допил пиво. Отели приличные он знал, конечно. Но… он взглянул на Ника. В свете фонарей и пролетающих мимо машин он казался достаточно вымотанным, чтобы Брайан почувствовал нечто вроде прилива ответственности. Да, на земле командовал Ник. Да, делал это он уверенно и точно — так, что видавший виды Брайан сам вытягивался в струну, слыша резкий безапелляционный приказ. Но сейчас они были не в критической ситуации, не в самолете и не под дулом пистолета Туми, а Ник не был похож ни на солдата, ни на политика, ни на того молодого, совершенно спокойного, уверенного в себе мужчину, каким впервые предстал перед Брайаном в самолете.
Сейчас он выглядел уставшим. И эта рука…
Брайан выбросил бутылку и стал ловить такси.
— Неплохо, — пробормотал Ник, скидывая свои туфли в узкой прихожей. Он огляделся с любопытством, и — Брайан не сомневался, — отметил почти спартанскую обстановку.
— Я останавливался тут во время бракоразводного процесса, — пояснил он с некоторой неловкостью, снимая капитанскую форму. Он повесил черный пиджак на крючки у входа, снял фуражку, оставшись в одной рубашке. — Не дворец, конечно, но, думаю, тебе тут будет получше, чем в отеле.
— Ты чертовски прав, — с чувством откликнулся Ник. Он прошел через прихожую в кухню, не дожидаясь приглашения, устроился на стуле, вопросительно взглянул на чайник. — Ты похозяйничаешь? Моя умница-рука все-таки отправилась в отпуск и не даст мне даже заварить чай.
— Уж на это я сгожусь, — хмыкнул Брайан, но вместо этого выгрузил на стол по паре банок пива и закуску.
— Ты, я, пиво и жареные крылышки, — протянул Ник. — Главное — не уйти в запой после такого дня.
— Брось, — отмахнулся Брайан, споласкивая руки. — Этого не хватит, чтобы напоить и младенца.
Ник откинулся на спинку стула, молча наблюдая за тем, как Брайан выкладывал на тарелки луковые кольца, крылышки и картошку. Брайану совершенно не мешала тишина в кухне, тем более, что мысли его неторопливо текли в своем направлении. Вспоминал ли он бракоразводный процесс? И да, и нет. Вспоминал, какой была Анна в суде и какой была в постели — вспоминал, как она любила кусать его за плечо перед оргазмом, и как сидела на нем сверху, перехватывая пальцами его запястья, так, что часы больно прищемляли кожу, заводя их наверх. Она была невысока ростом, но силы в ней хватало, и впрочем, они оба понимали, что это всего лишь игра, когда она, смеясь, наваливалась на него всем телом, и ее соски касались его груди... Ласковое, волнующее ощущение.
Лорел была чем-то на нее похожа — особенно глазами и линией бёдра, то, как она ходила на каблуках, чуть покачиваясь, плавно и томно. Хотя в Анне все-таки слишком большую роль сыграла работа, ее походка была более торопливой, более деловой. Секундочку, — будто бы говорили ее шаги. Секундочку, мне нужно немедленно с этим разобраться.
Он поставил тарелку посередине стола, открыл Нику пиво, приподнял свою банку.
— Ну что, младший пресс-атташе, — улыбнулся, взглянул Нику в глаза. — Выпьем за то, чтобы тебе больше не пришлось лезть в эту грязь по уши.
— За это я выпью, — согласился Ник, сделал большой глоток. Брайан почувствовал, как пиво потекло в горло, и снова вспомнил, каким мерзким на вкус была та моча, которую они все пробовали в аэропорту. Черт, он никогда не думал, что будет так рад снова чувствовать этот вкус. Крылышки оказались солеными, острыми и жирными — то, что нужно, и он опустошил половину тарелки прежде чем понял, что Ник не притронулся к еде.
Да и пиво его, кажется, стояло почти нетронутым. Он смотрел куда-то за окно, устроив голову на здоровой руке. Лорел вроде как что-то сказала про необычайную силу его глаз — да и сам Брайан мог заметить, как много в этих глазах мелькало, от убийственной ненависти и ярости до нежности, с которой он склонялся над девочкой, умиравшей на полу аэропорта. Да черт, его и самого заворожил взгляд этих голубых глаз, когда Ник склонился и, не мигая, принялся встряхивать его как следует, когда Брайан почувствовал себя сползающим в темноту страха.
А теперь слушай меня, слушай внимательно: паниковать воспрещается.
Большую часть времени они с ним провели в интимном свете рубки самолета, и там он выглядел взрослым, загадочным незнакомцем — и Лорел, и даже Бетани смотрели на него с восхищением, как на героя книги. Теперь, в обычной обстановке кухни, он казался младше своих лет. Впервые за все время Брайан заметил, что на ровном британском носу под светом лампы видны бледные пятнышки редких веснушек.
— Как ты думаешь, дружок, — неожиданно спросил он, не отводя взгляда от темноты за окном, — способен ли самолет резко сменить курс за полшага от места назначения? Или, может быть, он пропашет носом трассу, а все внутри превратятся в яйца всмятку?
Брайан открыл рот было, чтобы выдать какую-то остроту, но отстраненное и уставшее лицо Ника не располагало к юмору. Он ощутил непривычное сочувствие к этому спокойному человеку, который знал, как справиться с паникой среди незнакомых людей, знал, как ликвидировать правительственных шпионов, знал, как лечить смертельные раны и извлекать пули, но который теперь выглядел напуганным — и напуганным совсем не так, как перед возможной смертью в самолете, но так, будто бы впервые в жизни перед ним оказалась совсем другая дорога.
Брайан подвинул стул ближе, наклонился к Нику:
— Слушаешь меня? — спросил, и, когда Ник повернул голову, Брайан цепко ухватил его взгляд своим. — Ты можешь быть кем угодно. И ты сам это знаешь. Есть плохое и хорошее — думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что ты относишься к тем парням, которые спят со стволом под подушкой и в этом нет ничего хорошо. Но жизнь, знаешь ли, не черно-белый комикс. Если тебе захочется все резко поменять, то хрен кто сможет тебя переубедить. Я видел тебя в деле, и что-то мне подсказывает, что если ты способен перегрызать глотку за службу ее королевского величества, то и за себя тоже способен.
Что-то дрогнуло на красивом лице — а может, это свет от лампочки мигнул, — Ник неровно и как-то криво дернул углом рта, улыбаясь.
— Спасибо за лекцию, — ответил, отводя глаза, и Брайан почувствовал в нем что-то почти подростковое, что не вязалось ни с его джинсами, сидящими так, будто вышли из модного журнала, ни с британским акцентом, ни с движениями танцора. — Только, думаю, у меня нет времени на терапию. Да и ты не похож на мозгоправа.
Брайан усмехнулся и хлопнул Ника по здоровому плечу.
— Во мне много талантов, друг мой, о которых ты даже не догадываешься.
Ник приподнял бровь. Почти заигрывающе.
— Я думал, ты уже продемонстрировал все свои козыри, а ты, как фокусник, вытаскиваешь еще одного кролика из шляпы.
Они расхохотались, разбивая напряжение. Нет ничего лучше, — подумал Брайан, — чем вот так вот сидеть на кухне, пить пиво и смеяться.
— Половина второго, — отметил Ник, сминая одной рукой жестяную банку. — Мы засиделись.
— А у меня сна ни в одном глазу, — Брайан покачал головой. — Ты?
— Тоже бодрый, — Ник уперся голой ступней в край стола, покачался на задних ножках стула, как нерадивый школьник за партой. — Путешествия во времени грозят бессонницей.
— Да ты потравил столько баек, что теперь не заснешь, — Брайан стал собирать мусор со стола привычными движениями мужчины, которому никто не объяснял, как поддерживать порядок, потому что он с этим родился. — И я не уверен, что хочу знать еще хоть немного.
— Это я тебе не рассказывал про Северную Ирландию! — оживился Ник, с грохотом возвращая стул на место. Любой другой после этого маневра бы непременно приложился лбом об стол, но Ник вернулся в положение так же непринужденно, как гимнаст. — Знаешь ли, в тот год...
— Нет-нет-нет, — Брайан засмеялся, поднял руки, показывая полную капитуляцию. — Нет, мистер британский пресс-атташе, я больше не выдержу ни единой истории про то, кто кому какое ружье куда засунул. Схожу поменяю постель, пока ты не превратился в старого деда, который вспоминает молодость.
— Эй, а как же красотки в ирландских барах?.. — донеслось вслед Брайану, но тот уже вытаскивать комплект постельного белья из шкафа.
Кровать в единственной комнате была двуспальной — Брайан во время развода все же надеялся, что какая-то женщина отвлечет его от Анны — а может быть, надеялся, что Анна вернется к нему ночью и скажет, что все это было большой ошибкой — и на ней слишком давно никто не спал. Он поморщился, почувствовав пыльный запах от простыней, и свалил куль старого белья на пол.
Все эти годы, прожитые в одиночестве, он находил какое-то умиротворение в рутине. Рейсы и вылеты были одной частью жизни, в которой хватало и неожиданностей, и адреналина. Дом и книги, кино, бейсбол по выходным и бутылка пива с друзьями — другой. В обеих этих частях царил абсолютный порядок, который с годами только обрастал новыми деталями. Брайан любил это: вернуться после аэропорта домой, поставить чайник и принять горячий душ. Он любил улечься в чистую постель голышом с чашкой чая и новой книжкой, задремать, проснуться около двух, выключить забытый ночник и аккуратно сложить книгу рядом с кроватью, положив закладку там, где остановился, чтобы потом заснуть крепко и спокойно.
Любил просыпаться, варить кофе, бриться и гулять в парке около дома. Иногда думал о том, чтобы завести собаку, хотя и знал, что это желание совершенно неисполнимо с его работой, но думать об этом было приятно. Эта рутина делала из него человека спокойного и готового ко всему — не потому, что в его жизни не было место неожиданностям, а потому, что в любых непредвиденных ситуациях он знал, что нужно делать. Даже теперь, заправляя постель, он по привычке действовал так же, как и дома — взбил подушки, поставил ночник около кровати, раскрыл окно, чтобы ночной воздух проветривал спальню. Он не сразу заметил, что Ник стоит в дверном проеме, внимательно наблюдая за всеми его движениями.
— Если ты вздумаешь положить меня на постель, как гостя, а сам ляжешь на пол, я обижусь и уйду спать на лавочку в парк, — предупредил он с привычной обаятельной улыбкой.
— Ага, сейчас, — хмыкнул Брайан. — Я в твоих глазах какой-то ненормальный альтруист. Если я здесь помещался с женщиной, то ты, мой тощий британский приятель, вряд ли сможешь доставить мне сильных неудобств.
Ник пригладил волосы свободной рукой, сел на стул.
— Чувствую себя идиотом, — признался, пока наблюдал за тем, как Брайан расправляет одеяло. — Я даже не могу помочь тебе с этой ерундой.
— Напомогался уже, — Брайан достал из шкафа плед, кинул его на кровать тоже. — Ты сегодня и так был чересчур деятельным, тебе не кажется?
— Угум. Не хочешь в душ сходить?
— Нет, гипс нельзя мочить, — с явным сожалением покачал головой Ник. — Хотя я бы, конечно, помылся, после этого дня я воняю, как свинья.
— Хорошо, тогда я, пожалуй, займу его, — кивнул Брайан, расстегивая рубашку. — Располагайся, устраивайся, я буду через пять минут.
— Ты боишься, что за время твоего отсутствия я не смогу найти кровать или унитаз?
— Нет, я боюсь, что ты дошутишься и подавишься своим языком, — ответил Брайан и прикрыл за собой дверь в ванную.
Сменной рубашки здесь не было, но Брайана это не огорчило — после горячего душа он оделся в пижамные штаны и майку, оставив рубашку проветриться.
Едва он вернулся в спальню, его разобрало смехом. Ничего не смог с собой поделать, он стоял в дверном проёме, смотрел на Ника и хохотал почти невежливо, до хрюканья и всхлипов.
Пока Брайана корчило от смеха, Ник сидел все все с тем же лицом и в той же позе, с которым и застал его Брайан — на краю кровати, с двумя расстегнутыми пуговицами, болтающимся ремнем и полуспущенной штаниной. Вид у него был до того нелепый и раздраженный, что Брайан, раз за разом начинавший успокаиваться, смотрел в его лицо и снова начинал смеяться.
— Я рад, что ты видишь в этом повод для веселья, дружок, — мрачно прокомментировал Ник и дернул ногой.
Смех Брайана перешел в короткие, задушенные смешки, разбитые паузами. У него болел живот.
— Я сейчас обоссусь, — предупредил он, вытирая глаза.
— Ни в чем себе не отказывай, — любезно предложил Ник, хотя от досады британский акцент стал звучать гораздо явственней.
Брайан постарался успокоиться, потому что лицо Ника, мрачное и расстроенное, красноречиво сигнализировало о том, что зону опасности они еще не прошли. Очевидно, что Николас Хопвелл относился к тому типу людей, с которыми нужно держать ухо востро — только-только покажется, что ситуация выправилась, как они снова начинают думать, и думать много.
— Прости меня, — Брайан посерьезнел, окинул Ника внимательным и сочувственным взглядом. — Я не хотел над тобой смеяться, просто сам понимаешь…
— Да-да, это здорово смешно — взрослый мужик сидит и не может снять с себя штаны, потому что думает о вечном. Прощу тебя, если снимешь с меня это дерьмо, — Ник дернул плечом. — От этой рубашки несет помойкой.
— Зато выглядит все еще сносно, — заметил Брайан миролюбиво, стремясь загладить свое издевательство. В конце концов, смеяться над человеком со сломанной рукой было как минимум невежливо. Да и было что-то в глазах Ника такое, что напрочь отбивало желание смеяться.
— Как жаль, что здесь нет Линды Лавлейс, чтобы оценить мой внешний вид, — сварливо отозвался Ник.
Брайан сел перед Ником на корточки и принялся расстегивать рубашку. Пуговицы были ровно такими же мелкими, как он их запомнил на рубашке Анны, и все так же выскальзывали из слишком крупных пальцев. В голове снова мелькнуло воспоминание о том вечере, запахе шампанского и духов. Неожиданно Брайан вспомнил, что в рубке, когда Ник наклонялся к нему, в этом мире без эха, звуков и запахов, он отчетливо чувствовал его запах — пота, лосьона для бритья, одеколона, который сам себе Брайан бы никогда не купил. Теперь от него пахло так же, и единственным отличием был слабый запах пива. Брайан подумал, что теперь этот запах мог бы узнать с закрытыми глазами.
Под рубашкой Ника ожидаемо обнаружились пара шрамов. Вот этот пулевой, — безошибочно определил Брайан, легко коснувшись его ребром ладони, убирая ворот рубашки. Ник вздрогнул, проследил глазами за взглядом Брайана.
— Их не так уж и много, — сказал спокойно. — Наверное, мне стоит кого-то свыше поблагодарить за это. А может, я просто везунчик.
— С этим не поспоришь, — Брайан снял с него рубашку, педантично повесил на спинку кресла и принялся за ремень, который Ник так и не смог расстегнуть.
— Ты выглядишь прямо-таки образцом умиротворенности, — неожиданно заметил Ник, не отрывая взгляда от Брайана. — Можно подумать, ты часто ухаживаешь за идиотами, которые по собственной глупости сломали себе руку.
— Нет, но штаны-то уж я расстегивать умею, — хмыкнул Брайан, вытаскивая ремень из шлевок. — Черт, а в одежде ты выглядишь повнушительнее.
— Ты только что назвал меня дрыщом? — изумлённо вытаращился на него Ник. — Мистер, советую вам думать, что и кому вы говорите.
— А то что, закрутишь мой нос и отправишь летать под потолком, как воздушный шарик?
— Нет, но сообщу о тебе британскому правительству.
— И оно выдаст мне премию за то, что заставил тебя заткнуться.
— Дружище, я побывал в засадах не для того, чтобы сдаться какому-то пилоту с дурацкой фуражкой, ты еще даже не близок к тому, чтобы заставить меня заткнуться, о нет, сэр.
— Закрой рот, пока я не оставил тебя со сломанной рукой и без штанов прямо на улице. Я уверен, толпа бостонских дамочек будут счастливы, и убежать ты от них не сможешь.
— У меня сломана рука, а не нога!
— А скоро будет сломана шея, — пообещал Брайан, они столкнулись взглядами, и диалог оборвался тихим одновременным смехом.
Это не было безумное истерическое веселье в самолете, не было это и смехом облегчения после самолета. Нет, так смеются школьники на задних партах, беззаботно и тихо, стараясь никого вокруг не потревожить и обмениваясь только одним им понятными секретами.
Ник уткнулся Брайану в плечо, короткими смешками щекоча кожу. Лоб у него был горячий.
С губ Брайана ещё не сошла улыбка, но смех пропал. Внутри шевельнулось что-то странное — что-то между сочувствием и пониманием. Неожиданно Брайан подумал, что Ник младше его на добрый десяток лет. Это не имело ровным счетом никакого значения, но все-таки этот факт застрял в голове навязчивой мыслью и придал какого-то спокойствия. Трудно поддерживать человека, бывшего в таких передрягах, в которых был Ник — но легко поддерживать того, кто младше тебя, это древний закон жизни, который безошибочно работает даже в таких трудных случаях, как Николас Хопвелл.
Брайан, как и многие люди его возраста и привычек, совершенно не думал о гомиках. Он считал себя человеком прогрессивным, и когда в барах замечал слишком уж ярко одетого и накрашенного мужчину, чаще всего отводил глаза — не потому, что было неприятно, а потому что подобная яркость на женщине или на мужчине резала глаз человеку, предпочитавшему строгость во внешнем виде. Иногда женщины за семьдесят давали фору любому гомику, когда сочетали розовые волосы с фиолетовой помадой, а иногда девочки-подростки, от которых сладковато несло травкой, так выряжались, что Брайану оставалось только растерянно моргать, глядя на ничем не прикрытые соски, выглядывающие из-под тонкой ткани майки. Так что вежливые и слишком аккуратные молодые люди, подходящие к нему в баре с деликатным прикосновением к локтю скорее его забавляли, нежели раздражали. Только однажды с помощником они коснулись этой темы в один скучный полет: Дэнни Кин рассказывал какую-то историю с брезгливой миной человека, говорящего о ком-то вроде таракана, болеющего сифилисом, и Брайан совершенно без задней мысли спросил:
— А ты сам-то, сынок, чего так много наблюдаешь за ними?
— В мире бушует СПИД, а педики разносят…
— Пока из того, что я от тебя услышал, я не понял ни слова кроме того, что гомики тебя серьезно интересуют, — хмыкнул Брайан, наблюдая за чистым небом. — Видишь ли, пока они не стоят за моей спиной с кулаком и вазелином, мне глубоко наплевать, чем они занимаются. Советую и тебе не заниматься ерундой. Сходи вон, в теннис поиграй. Научись танцевать гавот. А педиков оставь тем, кто в них заинтересован.
И он совершенно не вспомнил теперь ни о парнях в узких штанах с Родео-драйв, ни о том разговоре, ни о барах в Мэне, которые пользовались дурной славой. Потому что когда Ник ткнулся лбом в его плечо, Брайан не почувствовал в себе ничего, кроме симпатии и беспокойства, почти заботы, которое было знакомо ему по вечерам, когда Анна приходила домой после долгого тяжелого дня.
Он положил тяжелую большую ладонь на загривок Ника и почувствовал, как спустя несколько секунд — как кока-кола, с запозданием наполнявшая стакан газом — кожа его загривка покрылась крупными мурашками.
Ник поднял голову. Растерянность в его глазах подтолкнуло внутри что-то вроде снисходительного, дружеского злорадства — такой растерянности он не видел в его глазах ни разу. Вот так вот, — подумал Брайан, не очень-то понимая сам, о чем думает, и просто позволяя мыслям течь в своем темпе, — вот так вот, Ник. Ты можешь не терять хладнокровия, когда видишь, как вселенная распадается на части, но совершенно потерян, когда оказываешься в этом положении.
Брайан легко сжал пальцы — совсем чуть-чуть, на пробу. Ник выдохнул, и дыхание его показалось шумным в тишине. Он не отводил взгляда, и то ли пытался что-то понять, то ли пытался прийти в себя — во всяком случае, он сидел на месте, глядя на Брайана снизу вверх, и ожидание в его глазах, и растерянность, и какая-то спокойная покорность были естественными, и простыми, и будоражили, как далёкий гром в душном воздухе летнего вечера.
— Ты как? — спросил Брайан мягко, и ладонь его пошла вверх-вниз, сухим и успокаивающим движением не столько поглаживая, сколько растирая спину.
Ник не сразу ответил. Несколько секунд просто дышал, и Брайан машинально заметил, что загорелая кожа все еще покрыта крупными мурашками.
— Устал, — сказал он наконец, и углы его губ дрогнули в улыбке. — Но это и не странно, а, дружок?
— Нет, — согласился Брайан, продолжая растирать его спину мягкими, спокойными движениями. — Не странно.
Он вспомнил, как Ник с любопытством, но без малейшей жалости смотрел на окровавленного Крэга Туми — свернутого, как младенец, спеленутого, беззащитного... И вспомнил, как Ник совершенно буднично пнул его под ребра, будто Туми был неодушевленным предметом. В глазах Ника была готовность делать все то, что он делал всю жизнь — брать ситуацию под контроль и защищаться.
Вас всех пора встряхнуть, ребята и девочки, а у меня нет времени все это с вами рассусоливать.
Брайан вспомнил этот голос, этот взгляд, молниеносные движения. Вспомнил и оставил свою ладонь между лопаток, прямо там, где дыхание Ника отдавалось в спине, где казалось, что он долго бежал без перерыва, и теперь наконец-то достиг финишной ленты, сам того не осознавая.
Возможно, конечно, Брайан был неправ. Возможно, Ник понимал все гораздо лучше, чем он сам. Но что-то — может, интуиция, может, рабочее чутье, за которое ему платили немаленькую надбавку — подсказывало, что нет, Ник сейчас погружен в то самое состояние, в котором ему кажутся верными чужие решения, а не свои собственные. При условии, разумеется, что все чужие решения подаются с уверенным лицом.
Что ж, это Брайану было по силам. Дамы и господа, с вами говорит командир рейса. Полет нормальный, мы попали в зону турбулентности, нас немного потрясет.
Будто услышав мысли Брайна, по телу Ника пробежала крупная короткая дрожь, больше похожая на судорогу. Брайан, не задумываясь, чтобы удержать чужое тело — сильное, хоть и худое, сжал пальцы сильнее, стиснул загривок почти жёстко. Вместо того, чтобы успокоиться, Ник шумно втянул в себя воздух, дернулся сильнее, ткнулся в плечо крепче. Дыхание было горячим и частым. Брайану некстати вспомнилось, как Дайна, умирая, выплюнула комок крови на пол, и как кровь её застыла вокруг рта, как размазанная помада.
— Друг, ты как? — спросил он тихо, коснувшись губами чужого уха. — Порядок?
— Как сказать, — пробормотал он, и в голосе его было истерическое веселье. — Брайан, а ты играешь в шахматы?
Брайан, привыкший к неожиданным вопросам Ника, только покачал головой. В шахматы он играл только в детстве и из рук вон плохо.
— Приходилось ли тебе сталкиваться с понятием «патовая ситуация»?
Да, — подумал Брайан. Сегодня, когда я проснулся в самолете и обнаружил, что в пустом салоне кричит слепая девочка, мужик в костюме готовится начать истерику, а ещё появляешься ты со своими очками в роговой оправе и британским произношением. «Патовая ситуация» подходит как нельзя лучше.
— Это положение, при котором игрок, который должен ходить, не имеет легального хода, а его король при этом не находится под шахом, — Ник вздрогнул, то ли от смеха, то ли от того, что пальцы Брайана машинально погладили его по загривку, — в такой ситуации партия заканчивается ничьей.
— Это не соревнование, — заметил Брайан.
— Так может позволить себе говорить только тот, кто выиграл, дружок, — невесело ответил Ник, и Брайан решил, что достаточно.
Его пальцы снова двинулись по спине, но не сухим движением, которым он бы, вероятно, гладил Бетани или Дайну, которые испуганно прижимались к нему. На этот раз не ладонь, а кончики пальцев скользнули вниз мягким, легким движением, прямо по линии позвоночника, и Ник гортанно ахнул — то ли от неожиданности, то ли от самих ощущений, а Брайан почувствовал под пальцами тонкий, изогнутый шрам, почти аккуратный на фоне ножевого рубца на боку.
— Ну-ну, — Брайан засмеялся, за спину притянул к себе Ника, похлопал по спине почти дружеским, простым движением. — Все в порядке, приятель, ничего страшного не происходит.
— Мудак, — то ли в восхищении, то ли с осуждением протянул Ник. — Брайан. Ты первостатейный мудак. На вид такой приличный. На все пуговицы застёгнутый. Моралист, мать твою ети.
— Нет нужды в таких выражениях, — Брайан отстранился, оглядел чуть розовое, веселое лицо Ника, в котором неожиданно пропала уставшая затравленность. Это ему понравилось. Без рубашки Ник выглядел… хорошо. И совсем слабый румянец, выступивший на скулах, ему тоже шел.
— Никогда не думал, что ты будешь с таким энтузиазмом меня раздевать, — хмыкнул Ник, погрузил тонкие длинные пальцы в свои и без того взлохмаченные волосы. Он снова превратился в того вежливого, ироничного мужчину, которого Брайан увидел в самолете впервые, и Брайан почувствовал любопытство — ну и калейдоскоп у него в голове, насколько же часто он сможет терять самообладание и возвращаться к нему обратно с с интервалом в несколько секунд.
— То есть, ты думал о том, как я буду тебя раздевать? — не остался в долгу Брайан. — И не стыдно тебе?
— Черт, — рассмеялся Ник, и румянец на его скулах сгустился еще пуще. — Я сам себя сдал, да?
— Если ты такой же болтун на работе, я удивлен, что ты еще жив, — впечатленно протянул Брайан и спустился ниже. — Готов ко второму этапу?
— О нет, не говори, что это еще не конец.
— Ты все еще в джинсах, как будто тебя застукали у любовницы, — напомнил Брайан.
— Так, и что мне сделать? — Ник здоровой рукой протер лицо, будто пытаясь стереть румянец и выражения юности со своего лица.
— Расставь ноги шире, — скомандовал Брайан, — откинься на спину и обопрись на локоть руки, которая не болит.
— Слушаюсь, капитан, — ответил Ник и коротко отдал честь двумя пальцами знакомым жестом.
— Младший атташе, — пробормотал себе под нос. — Ну и ну.
— Позвольте с вами поспорить, сэр, — иронично протянул Ник, — я имею честь вами заявить, что..
Но Брайан легонько, кончиками пальцев толкнул Ника в грудь, точно зная, что он успеет среагировать, и точно — Хопвелл выставил локоть и упал на кровать спиной. Брайан отметил, что глаза у него лихорадочно, влажно блестят, и на лице проступил такой же азарт, с которым Брайан уже сталкивался в этот бесконечно долгий день.
Брайан почувствовал, как возбуждение — отстраненное, неважное, но приятное — шевельнулось внутри откликом на этот влажный блеск глаз и заинтересованность вперемешку с опаской. Ник действительно смотрел с опаской: так смотрят на чертовски красивое оружие, которое в любой момент может рвануть. От этого взгляда Брайан почувствовал себя польщенным. Ни одна женщина так на него не смотрела. Возможно, дело было в том, что Ник знал, на что Брайан способен, видел его в деле — а Брайан видел, на что способен Хопвелл.
Оружие, — снова ему подумалось. Или огромная ревущая машина. Вот так я выгляжу в его глазах. Не кадиллаком, не феррари, а машиной, которая задавит к чертям собачьим.
— Сам не справишься, как я понимаю, — протянул Брайан, глядя на Ника с доброй улыбкой.
— Ты хочешь, чтобы я попросил тебя снять с меня штаны? — свысока уточнил Ник. — Потому что я вынужден тебя разочаровать, я могу и сам их снять.
— Можешь, — кивнул Брайан. — Но не будешь.
Он наклонился и медленно, аккуратно, стараясь лишний раз сильно не дергать, принялся стягивать с Ника джинсы. Они сначала повисли на лодыжках, потом Брайан освободил ноги и бросил короткий, любопытный взгляд выше. Ник лежал все в той же позе, и румянец его пополз на грудь. Он наклонил голову, не отводя взгляда от Брайана. Если он и был смущён, то держался чертовски хорошо.
Когда-то давно — кажется, совсем в другой жизни, когда Брайан еще не встретил Анны — он помнил, как на его постели лежала женщина в той же позе. Откинута на спину, напряженная шея подрагивает в ожидании, локти держат тело, ноги расставлены… на ней было белье темно-зеленого цвета, такое гладкое, из нейлона или атласа. Ему нравилось проводить пальцами и чувствовать, как оно намокает. Лифчик у нее был без подкладок, тонкий, поэтому он мог обхватить ее соски сквозь ткань. Волосы ее были темными, и когда она откидывала голову назад, они текли по плечам речной водой.
Когда он вошел в нее, она была тесной и мокрой, и обхватила его туго, крепко, плотно — ему пришлось посчитать до десяти, чтобы не кончить сразу. В конце концов, он был тогда сильно моложе.
Она говорила ему, что секс с ним — сплошное удовольствие, но в сорок лет он уже достаточно пожил, чтобы понимать: так говорят все женщины своим любовникам, если они не совсем плохи и знают, что такое прелюдия.
Брайан снова взглянул на Ника. Спокойное, уверенное выражение лица Хопвелла будто бы говорило: не знаю, как ты, дружок, а я точно знаю, как сделать приятно женщине. И женщины со мной не говорят «с тобой так хорошо», они вообще ничего не говорят, потому что они кричат, и стонут, и скулят, как белая дочь богатого отца, как сука в течке, и их тела мокрые от испарины, от напряжения и возбуждения, и они не говорят «сплошное удовольствие», потому что у них нет сил говорить после того, как мы лежим и курим в постели.
Что ж, Брайан совсем не претендовал на звание первого любовника и главного знатока. Отчасти он плыл по течению — но не по течению событий, а по течению своих собственных убеждений, интуитивных представлений о том, что правильно и неправильно, по течению ощущений, которые невозможно сформулировать, но которые остро и явственно покалывают в руках и ногах, как будто рвутся наружу и требуют действия. Брайан был одним из тех людей, которые несмотря на окружающее дерьмо, находятся в гармонии с собой, и делают только то, что считают правильным.
Пусть Ник думает и размышляет — Брайан уже успел заметить, что под этими густыми волосами какой-то совершенно удивительный высокоточный механизм, работающий с бешеной скоростью. Пусть Ник командует и делает выводы. Брайан не претендовал на это место.
Но что-то внутри — интуиция, проклятая интуиция, та же самая, что подсказывала, когда стоило выкрутить руль резко в сторону, или спустить кислородные маски, или бросить взгляд на шкалу, указывающую на уровень давления, как в предпоследнем полёте, когда утечка была настолько мощной, что дело чуть не окончилось декомпрессией — нашептывало, что этому высокоточному механизму нужно остановиться хотя бы на несколько часов. В конце концов, Брайан разбирался в механизмах и безошибочно знал, когда пора на техосмотр. Ник теперь был именно таким, Брайану он представлялся самолетом, в котором давление, как в котле, может в любой момент прорвать — потому что этого давления, о господи, милостивый боже, слишком много.
Брайан спокойно, размеренно оглядел плечи Ника, его пресс, руки — взглядом пилота, который осматривает технику на предмет неисправности — спустился ниже. Его радовало то, что в глазах Ника снова пропала затравленная усталость. В белье отчётливо были видны очертания полувставшего члена. Это тоже радовало — как подсказывал опыт, обычно возбуждение не приходило к мужчинам в минуты, когда их мозг уж слишком сильно занят вопросами «а кем я стал?» и «что мне делать дальше?».
Ник проследил за взглядом Брайана и усмехнулся — с легким извинением, но без смущения и конфуза.
— Мне стоит объясниться? — уточнил он и легко махнул здоровой рукой, будто бы очерчивая зону происходящего.
— Я изучал биологию в школе, — покачал головой Брайан с улыбкой. — И, бывало, видел себя в зеркало. Вряд ли ты сильно меня удивишь.
— Что ж, тогда мне не придется тратить время на очевидное, — Ник потер ладонью лоб, засмеялся, будто бы самому себе не веря.
— Вопрос времени для тебя, как я понимаю, наиболее важен, — уточнил Брайан, потом встал, — колени протестующе скрипнули, все-таки сорок три года — проходя к двери и щелкая выключателем. В комнате стало темнее, остался только теплый свет прикроватной лампы. — Ты куда-то торопишься?
— Да нет, — покачал головой Ник, — просто пытаюсь, наверное, вернуть твёрдую почву под ногами.
— Да, я тебя понимаю, — Брайан сел на край кровати, посмотрел на Ника из-за плеча. — Но ты не выглядишь как человек, который слишком уж потерян. Может быть, лишь немного дезориентирован. Приходилось бывать в таких ситуациях?
— Я и не потерян, — Ник чуть подвинулся, морщась, устроил голову на подушке, с явным удовольствием вытянул ноги. — Не сказать, что я какой-то потрясающий знаток двусмысленных ситуаций, но эта не кажется мне угрожающей. Скорее, наоборот. Вне этого… в голове лезет всякая дрянь. Понимаешь?
«Двусмысленных ситуаций». Брайан отметил, что это первое хоть какое-то определение, которое они дали происходящему. Двусмысленная ситуация, сомнительная ситуация… нет, пожалуй, определение Ника было неверным. Никакого двойного дна в происходящем не было. Брайан устроился рядом, погасил свет, комната погрузилась в тишину и темноту.
— Когда я развелся с Анной, я первый год вообще не мог быть один, — сказал он, и в темноте это признание далось легче. — Я не мог оставаться один, потому что слишком много думал — мы с тобой говорим об одном и том же, не так ли, друг? Лезет всякая дрянь, вот так вот. Я пытался взвесить за и против. Жрал себя и винил, потому что… черт, да потому что я поступил как дерьмо. И когда я оставался один, все это было невыносимым, и давило на меня тяжелым грузом.
Ник не ответил, но Брайан чувствовал по дыханию и едва уловимому движению кровать под ним от сместившегося веса, что он повернулся на бок, чтобы слушать.
— И вот я думаю, — продолжил Брайан размеренно, задумчиво подбирая слова, — может быть, мне не стоило тогда пытаться найти спутницу или хотя бы женщину на одну ночь… может быть, в те моменты больше всего мне нужен был друг. Который мог бы понять, что именно в моей голове мешает мне спать.
На некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое лишь звуками с улицы из открытого окна. Тело Ника как-то странно осело на кровати, и по движению теней Брайан понял, что он положил предплечье здоровой руки на лоб в утомленном и беспомощном жесте.
— У тебя интересные методы дружеской поддержки, — сказал он, и Брайан услышал улыбку в его голосе. Ту самую улыбку — добрую, приветливую, улыбку «я знаю, что делаю», улыбку «ничего страшного не происходит», улыбку «я чертовски голоден, пока реальность распадается на части». Улыбка-открытая-книга. Улыбка, с которой он изображал своего парня, простого и доброго, который вряд ли сможет когда-нибудь сделать что-то дурное.
Брайан прикоснулся ладонью к волосам Ника. На ощупь они были жёсткие и густые. Брайан дотронулся до них тем же жестом, которым взъерошивал кудри мальчишкам во дворе дома. В нем тоже не было ни двойного дна, ни сложных эмоций. Но Ник неожиданно подался ближе, лбом приник к ладони, кожа его лба была на ощупь горячей и влажной. Брайан почувствовал удивление: меньше всего он ждал, что Ник решит форсировать события, и все-таки он раскрыл глаза, и в темноте смотрел на Брайана блестящими голубыми глазами.
— Я не люблю рассусоливать, дружок, — ответил Ник на незаданный вопрос в тишине, и голос его прозвучал удивительно твёрдо и уверенно, — и если что-то происходит, нет никакого смысла это игнорировать.
Брайан был с ним согласен, хотя и промолчал. И все еще считал, что этот лихорадочный блеск в глазах Ника куда лучше той беспомощности, которая тушила его, будто спичку — не было ничего естественного, ничего правильного в том, что энергия, которая бушевала в нем все то время, когда Брайан его видел в деле, тускнела, как старый фонарь, мигала и становилась слабее.
Ник едва заметно подвинулся ближе, и его ладонь коснулась плеча Брайана — длинные тонкие пальцы, не горячие, как все остальное, а почти ледяные, дотронулись до кожи не ласкающим, а изучающим движением.
— Однажды я был в Рио-де-Жанейро, — неожиданно сказал Ник. — Знаешь, я был там по делу с командой, но… Черт, мы быстро закончили, все прошло успешно, и мы надрались, как черти, потому что отмечали хорошо законченное дело… И пошли в тур по барам. И клубам. И…
— И всем злачным местам, которые вы нашли, — добавил Брайан, посмеиваясь.
— А ну не смей осуждать меня, — фыркнул Ник. — Я сильно сомневаюсь, что ты такое не устраивал.
Брайан, который из баров предпочитал два — один недалеко от дома, где играла хорошая музыка, а второй бар «Темный и светлый» потому что там подавали отличное пиво — промолчал. Впрочем, лет в двадцать он и вправду устраивал тур по барам вместе с однокурсниками, но не сказать, что ему было слишком уж весело, все-таки он не очень любил шумные компании.
— Ну в общем… да неважно, к пяти утра мы были достаточно пьяными, чтобы и собственную мать не узнать, так что мы зарулили в клуб с заманчивым названием «Друзья Дороти».
— О черт, — засмеялся Брайан и закрыл лицо руками. — Только не говори мне, что…
— Да, — в голосе Ника тоже звучал смех, и он приподнялся на локте, оживлённый, — Брайан, ты не поверишь, это был самый распоследний гей-клуб, который я когда-либо видел! Черт, да я видел гей-бары в Лондоне, в Нью-Йорке, много где, но это было настоящее цирковое представление!.. Мужики, накрашенные как дешёвые шлюхи, деды в стрингах… Хотя знаешь, — Ник приподнялся, попытался нашарить в брошенных брюках пачку сигарет, но Брайану пришлось ему помочь. Ник сам чиркнул зажигалкой, затянулся, перевернулся на спину и засмеялся негромко. — Черт, это прозвучит не так, как должно звучать, но некоторые были очень даже ничего. Мальчишки, у которых еще борода не начала расти, про таких говорят «жаль, не девица, а то хоть жениться». Маски еще эти…
— Точно, ты же не знаешь… Рио славится своими карнавалами, дружок, они обожают переодеваться. Так что некоторые были там в полумасках, и черт… не знай я, где мы находимся, я бы точно перепутал их с какими-нибудь красотками. К семи утра мы были настолько в дым, что, протрезвев, даже не удивился, увидев на себе какую-то цветастую шляпу и двух молодых людей в отключке.
— Ты..? — удивленно переспросил Брайан.
— Да нет, — отмахнулся Ник, затянулся еще раз, глубоко и со вкусом. — Мы же просто веселились. Я помню, как битый час спрашивал у одного мужика, как можно смотреть на женскую грудь и не чувствовать желания ее потрогать. Надеюсь, никого из них не обидел, они были весьма милыми.
Брайан расхохотался в голос. Ник тоже расхохотался, сбросил пепел на пол около кровати, чем заслужил укоризненный взгляд.
— Я точно знаю, что трогал чью-то задницу, но в большинстве своем мы отплясывали под какую-то народную музыку, потому что наутро у меня болел не зад, а ноги, — сообщил Ник, — в тот момент я впервые подумал, что стар для таких вечеринок.
— То есть, — спросил Брайан, едва сдерживая смех, — ты определенно навел шуму в гей-клубе в Рио-де-Жанейро.
— Надеюсь, — фыркнул Ник с долей самолюбования. — В конце концов, я думаю, у них там редко бывают нормальные мужики, которые не выглядят как попугаи.
— Ты прямо-таки образец скромности, — не удержался Брайан, качая головой.
— Короче, — сбился Ник, и в голосе его прозвучало смущение, смущение мальчишки, которого застукали за прогулом урока, — это было весело, и ничего такого уж… страшного я не увидел, знаешь ли. Хотя и ничего привлекательного.
— Давай я не буду подсказывать тебе правильного ответа, — любезно предложил Брайан. Бедро Ника, прижавшееся к нему, жгло кожу. И лихорадочная дрожь Ника — и оживление от воспоминаний, и реальность, которая догоняла его стремительными прыжками, и возбуждение, и медленное осознание того, что происходит, — тоже жгла, и Брайан видел запаленный фитиль, готовый вот-вот взорваться, будто давление и напряжение уже заходили за черту, и он не собирался подгонять происходящее, выбирая наблюдать за тем, как Ник сам ищет дорогу. — В конце концов, ты у нас главный.
Ник засмеялся и покачал головой, но смешок его был больше похож на всхлип.
— Вранье, дружок. Полное вранье.
Сигарета тлела у него в руке, пачкая простыни. Брайан аккуратно вынул из длинных пальцев окурок, затушил об дно влажного стакана на тумбочке, сам же и поморщившись. В темноте теперь виделось гораздо лучше, может, потому что глаза привыкли, а может потому, что начало светать. Ник перехватил Брайана за плечо, потянул, столкнулся с ним глазами. В его лице Брайан заметил ту же решимость, которая еще в первый раз его заворожила.
— Я кто угодно, но не трус. Понятно?
— Это я и так знаю, — сказал Брайан мягко. Он положил ладонь сверху, сжал почти успокаивающе.
— Тогда к чертовой матери все эти игры, — в голосе Ника, напряженном и резком, зазвучал металл.
Он дёрнул на себя Брайана сильным, жестким движением. Брайан, служивший во Вьетнаме, моментально распознал хватку человека, который с женщинами всегда должен держать свою силу под контролем — очень уж велик риск переборщить. Такие руки, как у Николаса Хопвелла, обманывают женщин, лгут им своей аристократической тонкостью, шепчут о бережности, шепчут о нежности. Такие руки, как у Николаса Хопвелла, всегда чуть-чуть чересчур аккуратны — потому что знают, на что способны. И если эти длинные пальцы сожмутся чуть сильнее, они сломают шею.
Но плюс происходящего, — подумал Брайан почти отстраненно, пока ладонь Ника стальной хваткой держала его за плечо, — в том, что мы оба из одного теста.
В Брайане этой обманчивой тонкости не было — ни гибкости танцора, ни легкости гимнаста. Зато было другое. Зато Брайан мог смотреть свысока на того же Крэга Туми, пока он брызгал слюной и угрозами. Правда была в том, что, вздумай Туми — он все-таки стремительно сходил с ума и мог в силу безумия не оценить очевидной разницы габаритов — перейти от слов к действиям, вряд ли он сумел бы даже с помощью бульдозера сдвинуть Брайана с места.
Вот и теперь, когда Ник рванул Брайана на себя — несмотря ни на что, Брайан подивился силе его рук — он не вздрогнул. Только терпеливо смотрел на него, чуть приподняв брови, будто удивлённый необдуманностью поступка.
Впервые за весь вечер он увидел на лице Ника сначала изумление, а потом конфуз. Прямо-таки стыд, который — да, не очень по-христиански — доставил Брайану некоторое удовольствие.
— Черт, — Ник медленно расцепил пальцы, погладил рассеянно красные пятна, оставшиеся от них. — Я поставил себя в глупое положение, да?
— Если только чуть-чуть, — Брайан усмехнулся, улегся обратно, подложил под голову локоть.
— Я не ожидал, что ты… — протянул Ник, смеривая Брайана впечатленным взглядом.
— Не поддамся? — Брайан смущенно пожал плечами. Чего лукавить, слышать такое было приятно. По-мальчишески приятно, как будто когда в раздевалке в старшей школе ребята присвистывают, видя на твоей спине первую татуировку или впервые замечая, что в твоих трусах выпуклость больше среднего. Он и правда был побольше Ника, и это скорее его чуть смущало, чем заставляло гордиться. — В школе я был неплохим питчером, но меня частенько ставили на третью базу из-за хорошей реакции и моих… ну, габаритов. Никакой мяч не мог сбить меня с ног.
— Мне стоило догадаться об этом раньше, — Ник покачал головой с усмешкой. — Стоило догадаться, что ты достаточно крепко стоишь на ногах.
Слова эти прозвучали двояко — как и любые слова в темноте, когда часы на стене вот-вот отобьют четыре утра. И взгляд Ника тоже поменялся, винем исчезла растерянность, но и лихорадочное отчаяние тоже исчезло. Он будто бы полностью принял происходящее, и теперь, когда его ладонь снова легла на плечо Брайану, в движении не было никакого требования, никакой резкости.
— Я могу? — спросил он, с каким-то любопытством поглядывая на Брайана.
— Да, конечно, — улыбнулся Брайан, устраиваясь удобнее и давая Нику больше пространства. — Только без неожиданностей. А то после такого трудного дня рефлексы у меня, знаешь ли, на низком старте.
— Сломаешь мне нос, если я тебя пощекочу? — уточнил Ник, и рука его двинулась от плеча к предплечью неторопливым, изучающим движением.
— Вообще не исключено, — признал Брайан.
— Думаю, к этому я готов, дружок, — хмыкнул Ник, и ладонь его легла на покрытый майкой бок.
Брайан прислушался к самому себе. Прохлада ладони ощущалась приятно даже через ткань. Ничего страшного или сверхъестественного в прикосновении не было. От Ника пахло потом, пахло ношеной рубашкой, совсем слабо — одеколоном и пивом, и запахи эти были скорее успокаивающие, чем будоражащие. Конечно, если задумываться о происходящем, было как-то странно и непривычно, но Брайан не особенно погружался в размышления. Он чувствовал, как пальцы Ника изучающе скользят по боку вверх и вниз, задевая край пижамных штанов и бедро, чувствовал, как собственное сердце чуть ускоряет темп — от какого-то легкого предвкушения, волнения и любопытства. Вернувшись на плечо, пальцы чуть сжались, будто проверяя мышцы, пустились в путь по груди, то легко царапая короткими ухоженными ногтями, то поглаживая невесомыми, почти щекотными движениями.
— Приятно? — уточнил Ник, чуть сдвигаясь ближе, устраиваясь удобнее.
— Меня начинает смущать твоя неуверенность. Ты в курсе, что мужчины и женщины не так уж сильно отличаются? Тебе рассказать вводный курс про пестики и тычинки?
Ник невозмутимо пожал плечами.
— Не возражаю, в твоем исполнении это наверняка неподражаемо, — его пальцы вдруг приобрели нажим, повели по груди с силой, двинулись выше, проследили линию от самого солнечного сплетения и до шеи. Брайану пришлось запрокинуть голову. Внутри неуютно что-то шевельнулось, когда он ощутил, насколько сильные пальцы у Ника — все-таки женщины, делившие с Брайаном постель, вряд ли знали сорок три способа вырвать кадык. Насчет Ника такой уверенности не было. Но тот, словно почувствовав дискомфорт Брайана, стал мягче, нежнее, почти почесал грубоватую от бритья кожу под подбородком, как чешут пса. Брайан фыркнул, перекатился на боку, оттолкнув руку Ника.
— Скотина. Учти, могу откусить.
— Вообще не сомневаюсь, капитан, — мурлыкнул под нос Ник и легко, будто играя, царапнул чувствительное место за ушами. Брайан вздрогнул, почувствовав, как по коже побежали мурашки. Тепло и приятно… как горячий душ после улицы.
Потом они молчали. Брайан почти пожалел, что так закрыл Нику рот своим комментарием — в тишине это было чуть более осязаемо и неловко, чем когда они перешучивались. Незыблемое правило еще с колледжа: шутка про задницу или дерьмо сбивает любое напряжение… хотя сейчас, наверное, это было бы чертовски не к месту. Брайан попытался вспомнить свой последний секс и не смог: Карла — женщина, с которой он провел пару ночей, они познакомились даже не в баре, а в магазине, и это было нелепое знакомство из-за неразборчивого ценника — осталась в памяти чем-то беглым, торопливым, он помнил только, что секс их был неплох. Он, кажется, вел себя совсем не по-джентльменски, помнил, что не сдерживал себя, перехватывая ее через грудь резким движением, вбиваясь внутрь, нагоняя подступающий оргазм. Ему нравилось сжимать пальцы на ее плечах до красных пятен. И ей, кажется, тоже нравилось — во всяком случае, потом, выкурив «неизменно восхитительную посткоитальную сигарету» по выражению какого-то известного модного писателя, она посмеялась, назвала его зверюгой и оставила легкий благодарный поцелуй на виске…
Вот и все, что он помнил. Смутно ощутил подступающую горечь от того, что все последние годы своей жизни он провел один — она поднялась в груди грязным осадком на дне кофейной чашки. Ник сказал, кажется, в самолете, что он чинит то, что ломается. И на данный момент это он, Брайан, ломается, и чинить нужно его.
Может быть, сломано что-то уже очень давно — задолго до того, как у них с Анной начало что-то барахлить и дергаться рывками, как старый, вышедший из строя автомобиль. Может быть, в Нике тоже что-то сломалось — может, в тот день у церкви, о котором он с лихорадочными глазами твердил Лорел перед тем, как направить самолет в пустоту.
Брайан приподнялся, перехватил чужую ладонь. Успел поймать удивленный взгляд Ника, поплывшие зрачки — все в короткую долю секунды, — прежде чем оказался сверху, не навалился, но переместил вес тела. Сверху это выглядело иначе, одновременно привычно (потому что с женщинами Брайану нравилось чувствовать, какие они тонкие под ним, и видеть, как их волосы рассыпаются по подушке, а щеки наливаются краской, когда он в них двигается) и очень странно, потому что тело под ним было не женским, а мужским. И все-таки. Черт побери. Всё-таки — Брайан едва заметно потеплел щеками, поймав себя на этой мысли — Ник выглядел хорошо. Лучше, чем он сам, лучше, чем другие мужчины, которых Брайан видел, но дело было даже не во внешности, все-таки ни один мужчина, даже киноактёры типа Лоуренса Оливье не вызывали в Брайане подобного ощущения — желания прикоснуться, ощутить, насколько горячая кожа на загривке, как она покроется мурашками, если сделать что-то, что он обычно делал с женщинами, что будет, если подхватить под спину, как зрачки затопят радужку, если…
Губы его на ощупь были сухие и теплые. Ощущение чисто выбритого подбородка отличалось от гладкой женской кожи, но привыкнуть к этому было легко — слишком легко. Его вела интуиция, не жадность, не желание, не возбуждение. Только интуиция, и он легко — слишком легко, черт побери — поймал ту же волну, которую ловил на работе, когда руки сами знают, в какую сторону выкрутить руль, почти на автомате, это и делало его хорошим пилотом. Ладони скользнули по бокам, вверх, вниз, успокаивая или раздразнивая, он сам не понимал, и касался губами он изучающе, неглубоко, осторожно. Рука легла Нику на бедро наощупь, вслепую, и так легко, слишком легко было развести пальцы в сторону, сжать, коснуться кончиками тазобедренной косточки. Накрыть ее, надавить чуть сильнее, будто на пробу, поймать губами резкий выдох — почти удивлённый.
Время ускорилось. Время побежало вперед лихорадочными секундами, щекоча кожу. Ник перехватил инициативу губами, будто стремясь компенсировать растерянность, будто стремясь доказать — как в старшей школе — что он уже делал это, и язык его был теплым, влажным, скользнул так естественно, будто его не смущала ни щетина Брайана, ни его руки на бедрах. Целовался он хорошо. Так хорошо, что женщины наверняка млели под этими губами. Брайан позволил ему торопиться, и позволил торопиться самому себе — его ладонь двинулась чуть вбок, накрыла Ника сквозь ткань белья, Брайан услышал, как он резко втянул в себя воздух, издал короткий задушенный звук.
Брайан воспринял это как согласие.
Пальцы его чуть сжались, коснулись кромки трусов, потянули вниз. Ник был возбужден, и в этом не было ничего удивительного — Брайан и сам был на взводе от происходящего, от неожиданности, от того, что все было новым, острым, одуряюще реальным. Он подумал, что Ник наверняка относится к тем людям, которых заводит адреналин, которым после любого опасного дерьма необходима разрядка. Пальцы обхватили его плотно, без аккуратности, не пытаясь дразнить. Брайан сжал его так, как делал это с собой, и не удивился, когда Ник откинул голову на подушку — шея беззащитно дрогнула — и что-то гортанно, коротко выдохнул. Это больше походило на короткий стон, чем на выдох, и Брайан почувствовал, что делает все верно.
— Так? — спросил он негромко, почти на ухо. — Делать так?
— Да блять, — Ник приоткрыл глаза, посмотрел на него, и мутный взгляд снизу Брайану понравился. — Делай уже как-нибудь.
— Невежливо, — прокомментировал Брайан, хотя у самого голос сел, а в пижамных штанах было тесно. — Никакого уважения.
— Никакого, — согласился Ник, и его бёдра дернулись навстречу, к ладони.
В тишине было слышно сбитое дыхание, скрип — боже, какой же отвратительный звук — кровати, и Брайан слышал заполошный стук собственного сердца в ушах. В ладони быстро стало сухо, Брайан сплюнул, вернул руку на член, и Ник задышал чаще, не удержал стона — низкого, удовлетворенного, от которого Брайан почувствовал поднявшиеся дыбом волоски на загривке.
— Хорошо? — спросил, сбавив темп, легкими ласкающими движениями гладил вверх и вниз, давая передышку и возможность остановиться.
— Ммм, ага, — ресницы Ника дрожали, когда он снова дёрнулся навстречу, но на этот раз больше не получил — Брайан гладил так же мягко, ласково, почти щекотно. — Ты дразнишься, — почти обвиняюще выдохнул, подался ближе, фрустрированно фыркнул что-то себе под нос.
— Вне постели ты командуешь поубедительнее, — хмыкнул Брайан, на что получил еще один укоризненный взгляд.
— Хотите поменяться местами, капитан?
— В следующий раз, — пообещал Брайан и сжал плотнее, впитывая ощущения — влажно, горячо, торопливо, и Ник стал более шумным, вздохи его становились протяжнее, громче, переходили в короткие полустоны.
Брайан наклонился, уткнулся носом в шею — коснулся губами коротким, успокаивающим движением, действуя на ощупь. Было приятно доводить его, открытого сейчас, распаленного и горячего, приятно было ощущать его желание и чувствовать собственную спокойную убежденность в том, что все правильно. Ему хотелось царапнуть бедра Ника, оставить розовые следы, погладить, надавить, раскрывая, но вместо этого он только оторвал ладонь от члена, чтобы провести от самой шеи до груди, и ниже, ниже, и по бедрам тоже, и пальцы обвели яйца, только намеком, без давления, и прошелся по всей длине члена, и кончиками пальцев погладил головку, стараясь не замечать, как дернулся в штанах собственный член от стона Ника.
— Сейчас, — пообещал он, думая о том, что на этом моменте с женщинами он всегда отвлекался на презерватив, — я все сделаю, не торопись.
У Ника сбилось дыхание, Брайан почувствовал это кожей, когда прижался ближе, и ладонь снова обхватила крепче, и задвигалась быстрее, будто нагоняя упущенное. Ник быстро поймал темп, толкнулся жадным, торопливым движением навстречу, Брайан зажмурился на секунду: до того это выглядело нереальным и возбуждающим, на верхней губе у Ника выступила испарина, а щеки были розовыми, как будто у подростка, которого впервые в жизни застали за дрочкой, и Брайану больше не хотелось дразниться. Ему хотелось, чтобы Ник так же потерянно откидывал голову, ища прикосновения, пытаясь получить больше, так же прижимал к губам запястье, будто заглушая звуки… Брайан легко оторвал его руку от лица, наслаждаясь непривычной растерянностью в глазах Ника, положил два пальца своих на губы сверху, только намеком, хотя внизу все свело от этого вида, прижал крепко, и до самого конца Ник стонал сквозь его пальцы, обжигая их звуками и дыханием.
— Хорошо, — выдохнул сам, прикрывая глаза, чувствуя, как тело Ника подается навстречу. — Черт, хорошо…
Ник кончил быстро — в ладони стало влажно, но Брайан не сразу остановился, еще несколько секунд двигая, будто дожимая оргазм до последней капли. Он делал это просто, не пытаясь дразниться, так же, как делал это с собой в постели после долгого дня, но Ник всхлипнул, и Брайан оставил этот звук на потом — поразмыслить, а может, попробовать что-то, о чем сейчас думать было слишком лениво. Сам он был взвинчен, но потихоньку наваливалась дремота, будто он кончил сам, и это его трахали, а не Ника.
Ник дышал сорванно и шумно, и Брайан вытер руку о простынь, поморщившись — завтра постирает, вот все эти пятна ему были совершенно не нужны. Мгновение поколебался и лег рядом, сжал себя, коротко застонал. Нет, еще и дрочить сейчас будет определенным перебором.
— Ты не?.. — спросил Ник, взъерошенный, раскрасневшийся, приподнявшись на локте.
— Не сегодня, — покачал головой Брайан. — Я не мальчик уже.
— Должен будешь, — хмыкнул Брайан, прикрывая тяжелые веки. Все ощущалось так, будто он пробежал несколько километров без возможности перевести дух, и тело казалось свинцовым.
Несколько секунд они помолчали. Ник, кажется, хотел что-то сказать, но Брайан с закрытыми глазами — наощупь — положил на его губы два пальца, тем же самым движением. Ник много болтал. Чересчур много. А сейчас в этом мире блаженная тишина в половине пятого утра было единственным, чего Брайан действительно хотел. Тишина, разгоряченное чужое тело рядом с ним в постели, как давно он в последний раз спал не один?.. Несколько секунд было слышно сбитое, заполошное дыхание Ника, потом Брайан услышал, как оно начало выравниваться, а по движению кровати он почувствовал, что Ник пытается принять удобное положение. А как давно он спал с кем-то в одной кровати — не вполглаза, даже не осознавая, насколько в подкорке сидит интуитивная готовность к тому, что человек в постели окажется не тем, с которым стоит прикрывать глаза хоть на секунду?
Они оба заслужили немного тишины.
Подумал о том, что все это, конечно, ерунда. Ник из тех, кто на утро исчезают из постели и оставляют записку «прости, были дела, крошка, спасибо за ночь, как-нибудь созвонимся», но Брайан сильно сомневался, что эта ситуация напоминает хоть одну из тех, в которых Ник был до этого. И все-таки — уже засыпая — он перевернулся на бок и перекинул через Ника тяжелую руку.
Брайан не любил по утрам читать записки. Он любил варить кофе. Предпочтительно — на двоих.