No Stigma: нервная анорексия, соматоформное расстройство
История Елены Сушан — нервная анорексия
Привет, меня зовут Лена и у меня нервная анорексия.
Я худела, сколько себя помню. Из первых воспоминаний: 12 лет, совсем не толстая девочка отчаянно ищет в интернете как ей побыстрее избавиться от бочков, потому что кто-то из одноклассников назвал ее монстром-переростком. Дальше история развивалась за до банальности распространенным сценарием:
странно было бы не обнаружить группы по типу «Типичной анорексички», которая на заре своего существования пропагандировала намного более жесткие ограничения, чем сейчас
странно было бы не попробовать отсидеть «Питьевую» или «Двойку» (популярные диеты среди людей с РПП)
странно было бы не добавить ежедневные многочасовые тренировки
И совсем не странно было бы ожидать, что у маленькой девочки не получится выдержать настолько суровый режим. Но, к сожалению, у нее получилось. Это и была точка невозврата.
Когда кто-то говорит про вторичные выгоды, мой глаз начинает нервно дергаться, а руки почему-то сжимаются в кулаки. Поэтому рассказа про «я заболела, чтобы наконец-то почувствовать себя нужной» здесь не будет. Мы, психологи, не занимаемся виктимблеймингом, а пытаемся понять и объяснить поведение. Поэтому вспомним слова дяди Скиннера: «Поведением управляют его непосредственные последствия». А у анорексии очень много подкрепления, особенно если ты одинокий ребенок, выросший в культуре, где конвенциональная красота — это анемичная модель с аменореей (отсутствием менструаций) и остеопорозом (сниженной минеральной плотностью костей).
Лишить себя еды — значит найти очень действенный способ избегания тяжёлых чувств и мыслей. Более того, они вовсе исчезают, на первый план в сознании выходят три всадника расстройств пищевого поведения: съесть еще меньше, сжечь еще больше, похудеть еще сильнее.
Про другое подкрепление в виде поддержки от таких же «бабочек», прости Господи, повышенного внимания со стороны близких и не очень, получения контроля хоть за какой-то частью своей жизни и чувства собственного превосходства я говорить не буду. Если вы работаете с анорексией, вы и так о нем все знаете, если нет — изучение этой темы может многое рассказать о том, почему расстройства пищевого поведения поддаются лечению с таким трудом.
Не буду вдаваться и в самые аппетитные подробности, которые начинаются в момент, когда силы воли больше не хватает, чтобы эффективно укрощать голод: ежедневные 5-7-разовые чистки после поедания сырых котлет вперемешку с кошачьим кормом, употребление всего, что потенциально может снизить аппетит и в неимоверных количествах, давление 80/60 мм.рт.ст., зубы, которые шатаются и вот-вот готовятся выпасть, постоянные обмороки… Но самое страшное — пожирающее тебя изнутри море ненависти и отвращения, перемешанное со стыдом и виной.
Несмотря на яркую клиническую картину, описанную выше, до последнего мне удавалось создавать видимость того, что все в порядке. В этом и коварство расстройств пищевого поведения — со стороны ты производишь впечатление человека, у которого в жизни все отлично. Тех самых мисс-конвенциональность (всех бесящих в Инстаграме), которым удается учиться, работать, да и еще спортом заниматься? Так вот, мне «повезло» оказаться в их числе. И до последнего оставаться со своим расстройством в одиночестве :)
Здесь должен быть радужный конец про психотерапию и выздоровление, но, к сожалению, его не будет. Он будет, но не радужный. Конечно, на протяжении жизни у меня было несколько неудачных попыток «рекавери», которые с крахом проваливались, а вслед за ними проваливалась и я — каждый раз все глубже. Пока стопы не коснулись дна.
«Отрезветь» и посмотреть на себя хоть несколько объективно мне удалось лишь посте того, как на фоне остеопороза у меня начались безумные боли: позвоночник буквально рушился, из-за чего возникала компрессия нервов. В тот момент мой вес был 44 кг, а ИМТ — 14,2. В какой-то момент боль стала такой интенсивной, что я больше не могла ходить и была вынуждена месяцами лежать в «безопасной» позе.
Спас хирург, но не непосредственно лечением: он отказался брать меня на операцию, пока вес не будет хотя бы 50 кг. В тот момент это казалось хуже смерти. Я выла от боли, обиды и разочарования. Но… начала есть. Это не было обдуманным и взвешенным решением, но оно изменило все. Потому что лучшее лекарство от анорексии — это еда. Разнообразная и в достаточном количестве.
Сейчас я оборачиваюсь к пережитому с принятием и состраданием. Маленькая девочка, которая 10 лет назад хотела похудеть, делала то, что и должна была: использовала все доступные ей способы, чтобы совладать со своей жизнью. Она не виновата, что в тот момент у нее не было навыков, которые позволили бы делать это более адаптивно. Я мысленно обнимаю ее и говорю, что ей больше не нужно убивать себя, пытаясь стать идеальной, чтобы ее любили. Она уже любима.
Эта мысль проносится со мной сквозь всю жизнь и распространяется далеко за пределы личного опыта. Когда я работаю с людьми, у которых есть проблемы с пищевым поведением и образом тела, во мне просыпается безумное желание защитить их и сказать: «Ты уже безумной важен и ценен, сколько бы не показывали цифры на весах. Ты намного больше, чем твое тело, как разум не пытался бы доказать обратное. И уже заслуживаешь самого доброго, сострадательного и уважительного отношения к себе».
Если вы тоже столкнулись с расстройствами пищевого поведения — крепко обнимаю. Это ужасный, тяжелый опыт, который, несмотря на это, отчаянно культивируется в нашей культуре и пока не спешит из нее уходить. Тем не менее, это не приговор. И за стенами клетки диеты все еще есть жизнь: не идеальная, не всегда справедливая, но все еще очень интересная и стоящая того, чтобы ее прожить.
В завершение хочу сказать, что нервная анорексия имеет хроническое течение. Страшно ли мне, что в скором времени случится очередной рецидив? Да, страшно. Этот страх всегда со мной. Даже сейчас, когда вы читаете эти строки. Но рядом с ним теперь есть место и для остальной жизни.
А теперь самое время съесть что-то вкусное.
История Владлены Ткаченко — соматоформное расстройство
В ноябре 2018 однажды у меня заболел живот и так и не прошел. Утром я отправилась к врачу, думая, что это аппендицит, но он сказал, что всё в порядке, это легкое недомогание. Но боль не проходила. Так началась бесконечная адская гонка в попытке узнать, что со мной. Тонны исследований, ФГДС, дорогие (и теперь очевидно бесполезные) анализы. Терапевты отправляли к гастроэнерологам, те к гинекологам, те обратно к терапевтам. Не то язва, не то гастрит, мне прописывали лекарства, жесткую диету 5п, и на протяжении нескольких месяцев я ела брокколи на пару и вареную куриную грудку. Я похудела до 45 кг. Легче не становилось. Мне становилось всё больнее, и я была уверена, что на самом деле у меня редкая форма заболевания, хронический панкреатит или рак. Я искала ответы в интернете, и находила подтверждение самым жутким диагнозам.
Однажды моя коллега-психиатр (я работала тогда клиническим психологом в психоневрологическом госпитале) нашла меня ревущей у компьютера, когда я читала, как муж хоронил жену, скоротечно умершую от рака поджелудочной. «Да вам антидепрессанты нужны» — сказала она мне. 28 декабря своим подарком я сделала КТ с контрастом, на котором снова не нашли патологии в ЖКТ.
Вскоре была моя свадьба, и вместо свадебного путешествия мы поехали к А. Парамонову — гастроэнтерологу, врачу доказательной медицины. Он увидел мои стопки исследований, посмотрел меня и первым из врачей выписал мне антидепрессанты и отправил к психиатру.
У меня соматоформное расстройство (в новой классификации — соматическое дистресс-расстройство) — это психическое расстройство, характеризующиеся присутствием телесных симптомов, мучительных для конкретного пациента, чрезмерно захватывающих его внимание. Та самая психосоматика.
Это замкнутый круг: чаще всего люди с такими трудностями обладают гиперчувтсвительностью, воспринимая малейшие нормальные ощущения как болезненные. Это явление называют соматосенсорной амплификацией: фиксация на телесных ощущениях усиливает их.
Я стала принимать антидепрессанты и работать с психотерапевтом. Медленно, но боль уходила. Психотерапевтка сказала, что мне нужно принять свою высокую чувствительность как данность, научиться с ней жить. К сожалению, это расстройство — хроническое, с периодами обострений и ремиссий. Я стала замечать, как стресс опосредованно может запускать обострение этого состояния, и если раньше я думала, что умираю, то сейчас стараюсь продолжать просто жить и системно работать с уровнем стресса. Я внимательно слежу за режимом дня, не могу позволить себе перерабатывать, нуждаюсь в качественном сне и отдыхе.
Это сложное в диагностике состояние и важно понимать, что его наличие не всегда отрицает органические трудности. Так, иногда я прибегаю к симптоматической терапии гастроэнтерологических препаратов и знаю свои уязвимые места в теле. Адекватные, не чрезмерные чекапы важны для каждого человека.
Но если вы замечаете, что у вас что-то болит, и нет четкой картины заболевания, симптомы не укладываются ни в один диагноз, вы ходите по врачам, а они разводят руками, при этом вы живете в постоянной тревоге, что у вас что-то ужасное — это повод обратиться к психиатру.
Наше тело действительно сложно устроено и взаимосвязано, но в основе психосоматике лежит не идея «рак от невыраженных обид», а современные представление о нейрофизиологии и психике.
Ищите врачей, работающих в русле доказательного подхода, будь то психиатр, невролог, гастроэнтеролог.