4 глава
Родион глядел на него с беспокойством: Валя, после того, как переступил порог дома, еще ничего не произнес. На столе уже стоял ужин, поэтому он молча принялся за еду, сев напротив опекуна.
У него у самого ничего не произошло. Валя будто бы переживал состояние Свободы за неё, хотя не стоило. Рядом с ней сейчас находился её новый партнёр и друг.
Валя выработал в себе привычку все за собой убирать. Как только поел — стал мыть посуду. Родион в этот момент поднялся с места и подошел сзади, чтобы поставить тарелку около раковины. Валентин с самого детства научился слушать. Он мог опознать любого из родителей или воспитателей по шагам, кашлю или дыханию. Краем уха Валя просчитал шаги Родиона, не поворачиваясь, однако, когда тот ставил тарелку, слишком близко протянув руку около его тела, он еле-еле подавил в себе желание дернуться. И все же не смог до конца. Родион наверняка заметил, но ничего не сказал. Валя помыл тарелку и за него, хотя его не просили.
Пока Свобода переживала утрату сама, Валентин проводил время достаточно однотипно: школа — дом. Между этими местами посиделки на детских площадках, где перепадало покурить бесплатно. Достать деньги в детском доме оказалось достаточно легче, чем в новом мире. Там он мог красть. И крал, без зазрения совести. Особенно у опекунов, которые по итогу таковыми не становились. После очередных выходных у какой-то семьи он возвращался с целой кучей всякого добра. Крал Валентин умело, чтоб замечали не сразу. И прятал тоже так, что никто не мог найти. За это его били. Много, постоянно и сильно. У Вали оставались фиолетовые следы от ремня, которыми он красовался в душе перед другими. Приватность в нём ограничивалась стенками с двух сторон. Люди, стоящие напротив, всё видели. Никто не удивлялся — били всех.
Красть у Родиона Валя боялся. Он отчаянно сопротивлялся признаваться себе в этом, но мысль о возвращении в детский дом спустя три месяца пребывания в какой-никакой, но семье, когда тебя впервые усыновили — сковывала намертво. Родион вёл себя всегда спокойно. Этого Валя страшился больше всего. В спокойствии опекуна присутствовала неопределенность. Никогда не знаешь, чем по итогу кончится его терпение. Чересчур спокойные люди — самые опасные. Валя знал об этом не понаслышке.
Однако рискнул. Давать покурить ему начинали жмотить. Оно неудивительно. Когда долго не приносишь своё и просишь у других — рано или поздно доступ оборвется.
Родион хранил деньги на микроволновке. Достаточно небезопасное место, думал Валя, когда отсчитывал две сотни копейками. Монеток лежала целая куча и, он был твёрдо убеждён, что их никто не считал.
Сигареты купил самые дешёвые, положив сдачу на место. Родион как раз отсутствовал дома.
Валя продумал все пути отступления, но по итогу случилось немного не то, что он ожидал. Родион вошёл в комнату с его олимпийкой, с которой он бегал за гаражи курить. Сама кофта лежала в грязных вещах, но на ней еще оставался запах курева, который опекун и учуял.
— Мне почти восемнадцать. Я курю с детства. — В голосе Вали звучала дерзость — защитная реакция.
Родион молча держал олимпийку в руках, не добавляя к его оправданиям ни слова. Пройдя глубже в комнату, он остановился в двух метрах от Валентина и спросил:
— Ты вот в ней в школу ходишь? — Все такой же спокойный голос, нейтральная интонация. Валя напрягся, сделав шаг назад.
— Валь, я чистил зубы, а она валялась в стирке. Я даже так учуял запах курева. Ты понимаешь, что нельзя ходить и вонять сигаретами на всю школу? К нам пришлют органов опеки, внепланово. Я не пойму, ты в детдом хочешь?
Он не хотел отвечать на поставленный вопрос. Да и тот не звучал как то, на что требовался ответ, поэтому Валя промолчал.
А Родион снова сделал шаг вперёд:
— Ты хочешь обратно? — с нажимом проговорил он.
— Тогда не позорь меня, не заставляй злиться. Ни тебе, ни мне эти проблемы не нужны.
Валя не чувствовал такого резкого запаха, каким описал его Родион. Кофта находилась в двух метрах от него, но веяло сигаретами лишь слегка. Валентин хотел съязвить, но прикусил язык. Это будет не более, чем очередная дерзость. Она здесь ни к чему.
— Покажи другие вещи. Они так не пахнут?
Родион подошёл к шкафу, но дождался, когда откроет его Валя. И ничего не трогал, пока Валентин не давал ему вещи прямо в руки.
— Эту в школу не носи, здесь дырка.
— Она маленькая, — возрасил он.
— Мы на учёте. Будь предельно внимателен к своему внешнему виду в стенах учебного заведения.
И вот тогда это произошло. Родион откинул вещь в сторону, а Валя, следивший за ним исключительно боковым зрением, шуганулся. Он жаждал повеситься на рукаве олимпийки, которая лежала около его ног, когда Родион перевёл на него взгляд. Валя не смел поднять глаз в ответ. Он беспредельно возненавидел себя за то, что не смог подавить этот рефлекс. Что, Родион в самом деле ударил бы его?
Слова ударили по ушам. Родион предпочитал молчание и никаких расспросов, но в этот раз продолжал допытываться.
— Не игнорируй меня. — Прозвучало как просьба, не угроза, но Валя уже ничего не различал.
— Не спрашивай, — вернулась в голос дерзость. — Ты никогда ничего не спрашиваешь, что с тобой сегодня? — Валя неосознанно повысил голос и тут же замолк, испугавшись последующей реакции.
— Ты что, живёшь в розовых очках? Конечно били! Это детский дом, а не санаторий! Там всех бьют. Что за вопросы такие дурац..
— Слышал свои слова? — оборвал его Родион. — «Это детский дом...». Здесь такого не будет. Никто тебя бить не собирается. Это не означает, что ты можешь наглеть, но и бояться меня не надо.
— Я инстинктивно, — сбавил обороты Валя.
— Валя, я тебя не ударю, — повторил он в попытках убедить.
Воспитатель давно бы замахнулся на него и не раз, за одну дерзость сколько можно было отхватить. Родион же терпел, сохраняя свое леденящее спокойствие.
— Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности в этом доме.
— Я не могу чувствовать себя в безопасности. Ты вечно молчишь, и кто знает, что у тебя на уме, — он наконец-то смог это произнести вслух.
Родион устало вздохнул и присел на край кровати.
— Сегодня я задавал вопросы. Это разве лучше, чем молчание? По тебе не скажешь. Дерзить мне здесь начал.
— Необязательно разговаривать о детдоме, чтобы со мной поговорить. Моя жизнь не крутится только вокруг него, а ты воспринимаешь меня именно так, — обвинительным тоном провозгласил он.
Родион будто сам пропустил какой-то этап социализации, потому что общаться у него выходило крайне плохо.