Легионеры Млечности (18+)
Глава анонс для космической эротической оперы. Полностью можно будет почитать у меня на Автор.Тудей. Наслаждайтесь..))
"...Орбитальная станция «Звездолёт» гудела ровным, убаюкивающим гулом вентиляции. Для сотен солдат, расквартированных в её металлическом чреве, наступала ночь. Ночь передышки перед новым броском в пекло. Для многих — время заткнуть уши берушами и забыться тяжёлым сном без сновидений.
Днём они были броней и плазмой. Днём они были солдатами — винтиками в боевой машине Федеральных Сил Обороны. Чёткие команды, отточенные движения, оружие как продолжение тела. На войне это работает: ты перестаёшь быть собой и становишься одним из многих, кто стреляет и двигается дальше.
А человек — это память, которую не притупить анальгетиками. Это страхи, которые не спрятать за бронеплитами. Это желания, которые война не отменяет, а только загоняет глубже, в самый тёмный угол сознания, откуда они выползают, как только ты закрываешь глаза.
После боя тело требует только одного — отключиться. Руки ещё помнят отдачу плазмы, ноздри — запах жжёной серы и озона, уши — крики и визг перегрузок. Мышцы гудят, веки слипаются, каждый сустав молит о покое.
Когда усталость берёт своё, сознание тоже сдаётся, на смену яви приходят сны. И здесь брони нет.
Они ещё не знали, что война не терпит пустоты. Что если сегодня ты не сжимаешь оружие, это не значит, что враг не держит тебя на прицеле. Просто теперь его оружие — не плазма и не хитин. Его оружие — ты сам, твой разум в забытьи.
Где-то там, в темноте тоннелей планеты Х-89, Мозговой Жук уже чувствовал их. Он не спал. Он ждал, когда заснут они. Потому что сон — это их новое поле боя. Без устава, без командиров, без оружия, без брони.
Отряд «Альфа-4» разошёлся по каютам.
Каждый нёс в себе сегодняшний день. Каждый не знал, что сегодняшняя ночь будет страшнее, чем вся их война до этого момента. И каждый — Макс, Алекс, сержант Хромов — сейчас, сам того не ведая, войдет в бой с одной и той же тенью.
Которая уже ждала. Которая уже знала их насквозь.
Каюта медицинского блока. Капрал Волков.
Рана на плече Макса Волкова пульсировала тупой болью, которую медик приглушил хорошей дозой анальгетиков. Тело требовало отдыха, и Макс провалился в сон сразу, как только голова коснулась подушки.
Сознание вынырнуло из темноты в невероятный, невозможный здесь свет. Он стоял по колено в траве. Высокой, сочной, зелёной траве, усыпанной ромашками. Воздух был таким чистым и сладким, что кружилась голова. Где-то вдалеке, у кромки берёзовой рощи, белели стройные стволы. Шелестела листва, пересвистывались птицы, стрекотали кузнечики.
Сердце Макса пропустило удар. Там, у берёз, кто-то был. Силуэт. Женский. Такой родной, что к горлу подкатил ком. Жгучее, почти болезненное желание накрыло его, вытеснило всё остальное. Он рванул с места, забыв про раненое плечо, забыв про войну, про жуков, про всё. Он бежал, раздвигая руками ромашки, и с каждым шагом возбуждение нарастало, становясь нестерпимым.
Силуэт приближался. Лёгкий сарафан, тёмные волосы, которые трепал ветер. Она ждала его, протягивала руки. Макс, запыхавшийся, счастливый, подлетел к ней и, не в силах больше терпеть ни секунды, рванул тонкую ткань сарафана. Она рассмеялась — чистым, колокольчиковым смехом, от которого внутри всё перевернулось, — и шагнула к нему в объятия.
Он целовал её жадно, чувствуя под руками горячую кожу, вдыхая запах трав и ещё чего-то неуловимого, родного, сладкого как мед. Лица её он не видел — то солнце било в глаза, отражаясь от её волос, то она сама отворачивалась в поцелуе, стыдливо пряча улыбку. Сознание не фиксировало ни одной узнанной черты. Но это было неважно. Важно было только одно — обладать ею. Здесь и сейчас.
Он опустил её на ромашки. Она была податливой и горячей, отвечала на каждое его движение. Единый ритм под шелест берёз, пение птиц и стрекот кузнечиков. Её стоны, громкие, откровенные, разносил над полем тёплый летний ветер. Макс провалился в эти чувства без остатка, забыв, кто он и где. Был только этот миг, это тело под ним, это сладкое освобождение...
Он кончил с таким глубоким, животным стоном, что проснулся.
В каюте было темно и тихо. Только гудел вентилятор. Макс лежал на влажной от пота койке, тяжело дыша. Тело всё ещё помнило невероятное наслаждение, в паху пульсировала тянущая истома. Он провёл рукой по лицу. Сердце колотилось, как после стометровки.
— Что за чертовщина... — прошептал он в темноту.
Он попытался вспомнить её лицо — и не смог. Только ощущение бесконечной нежности и острого, всепоглощающего желания. Кто она, девушка которую он забыл? Этого просто не могло произойти случайно. И тут же, накатывая второй волной, пришло жгучее желание вернуться туда. В этот сон. Увидеть её. Снова пережить это.
Каюта рядового состава. Рядовая Родионова.
Александра добралась до своей каюты, даже не помня, как шла по коридорам. Свинцовая усталость вытеснила всё: страх, адреналин, мысли о Максе и слова сержанта. Она рухнула на жёсткую армейскую койку, даже не раздевшись, только берцы полетели в сторону, и провалилась в сон, как в чёрную бездну.
Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в бесконечно синее, ослепительное небо. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море ромашек. Где-то рядом шумели берёзы. Алекс была обнажена под лёгким сарафаном, и каждое дуновение ветра, касаясь тела, отзывалось сладкой, тянущей болью внизу живота. Она была возбуждена до дрожи, до крика, но не двигалась. Она ждала. Знала, что он придёт.
Она услышала шаги. Шорох травы. Потом голос. Низкий, родной, зовущий её.
— Я здесь! — крикнула она, приподнимаясь на локтях и вытягивая руки вверх, чтобы ее увидел… Тот, кто стремился к ней, со стороны берёзовой рощи.
Он появился из-за солнечной дымки и бросился к ней. Алекс не видела его лица — солнце слепило немилосердно, превращая его черты в светящийся силуэт. Но она знала — это Он. Она хотела его так, как никогда и никого не хотела.
Он упал на колени рядом, и его руки, нетерпеливые и сильные, рванули тонкий сарафан. Алекс вскрикнула — не от испуга, а от невыносимой радости, когда он вошёл в неё одним движением, заполнив её всю.
Мир померк. Осталось только это: жёсткие ромашки под спиной, тяжесть его тела, ритм, от которого захватывало дух. Алекс не сдерживала себя. Она кричала и стонала в голос, выгибаясь навстречу, царапая его спину, прижимаясь всем телом. Она отдавалась процессу без остатка, растворяясь в нём, в его запахе, в его силе. Это было больше, чем секс. Это было возвращение... Куда? Она кончила ярко, судорожно, со стоном, в котором смешались боль, радость и облегчение. Она почувствовала, как кончил он, изливаясь в неё горячей волной, и из последних сил сжала ноги, не желая выпускать его из себя, желая продлить это мгновение вечности..
Резкая, пронзительная трель вырвала её из сна. Будильник.
Алекс вскочила на койке, дико озираясь. Сердце гулко колотилось. Всё тело горело, между ног пульсировало. Она провела дрожащей рукой по лицу, по шее — кожа была горячей и покрытой испариной.
— Что... что это было? — прошептала она в пустоту каюты.
Сон был таким явственным. Таким осязаемым. Она всё ещё чувствовала его руки на своей коже, тяжесть его тела. Его внутри себя. Но кто он? Алекс напрягла память, пытаясь разглядеть хоть чёрточку, хоть тень... Ничего. Только слепящий солнечный свет и ощущение бесконечного, всепоглощающего желания.
Каюта Хромова отличалась от солдатских только размером — на два метра больше и отдельный санузел с душем. Но сейчас даже это казалось роскошью. Он сидел за откидным столиком. Его аскетичная трапеза: растворённые капсулы со вкусом домашнего борща и котлет.
Хромов был выжат, жевал без аппетита. Перед глазами стоял сегодняшний день. Новички. Чуть не угробили себя. Чуть не угробили его. Если бы не Алекс, если бы не Волков... Он тряхнул головой. Хватит. Все живы. Подумаю обо всём завтра.
А для того чтобы оставаться в строю, нужен здоровый сон. Это он усвоил за двадцать лет службы железно.
Он доел, запил водой из-под крана, разделся и рухнул на койку. Глаза закрылись раньше, чем голова коснулась подушки.
Он погрузился в сон, как в тоннель.
Что-то толкнуло его, и он открыл глаза.
Он был в чистом поле ромашек. Невдалеке берёзы, родные. Такого чистого воздуха он не чувствовал с детства. У берёз его кто-то ждал, кто-то родной и желанный. Он медленно пошёл туда, пытаясь вспомнить. И не мог. Он увидел силуэт. И почувствовал... это она... Он увидел силуэт, роднее кого бы то ни было. Жгучее желание оглушало. Он рванул вперёд, увидеть её. И он так желал её увидеть, что возбуждение ушло на второй план. Он бежал. Она тянула к нему руки. Солнце слепило. Он ненавидел это проклятое солнце. И вот она. Он всё ещё не видел лица, но почувствовал неестественный испуг. Что-то внутри сжалось, вызывая страх, не пуская дальше. Он упал на колени.
— Что с тобой, милый? Ты не рад мне?
— Я очень рад. И хочу тебя. Но это сон, всего лишь сон... Он развеет тебя, и останется пустота...
— Глупыш, — она рассмеялась таким родным смехом, таким родным, — забудь обо всём, я хочу тебя!
Она приблизилась к нему, опустилась рядом с ним на колени и поцеловала. Как же сладко. Ни одна женщина так не целовала его, только она. Он отдался этому чувству, позволив прочувствовать этот поцелуй, прочувствовать его всем нутром.
— Вот видишь, мой родной, — она прервала свой поцелуй, — как долго мы не виделись, — и снова её губы коснулись его.
И вдруг истошный крик пронёсся над полем, вспугнув птиц. Это кричала она, смотря на него, а он на неё, по-прежнему не различая лица. Её рука опустилась к животу и поднялась окровавленная. Он вонзил в неё свой бессменный армейский нож, он чувствовал его рукоять в руке. Но смотрел только в лицо, так и не в силах разглядеть и вспомнить.
Сон резко вытолкнул его. Он проснулся в поту.
Правая рука сжимала... Он поднёс руку к глазам, всё ещё не до конца понимая, где находится. Нож. Пальцы сжимали рукоять так, будто только что воткнули в живое. Хромов смотрел на лезвие. Чистое. Конечно, чистое. Бред же.
Он разжал пальцы, положил нож на тумбочку.
— Что за бред, блядь?! — Он вскочил в душ.— Нашёл, блядь, время для этого. Жуки что ли чем-то опрыскали, твари. Приснится же.
Он стоял под ледяной водой, не вздрагивая, глядя в стену. Минута. Две. Три.
Холод смывал пот. Холод возвращал контроль.
Он вышел, насухо вытерся, оделся. Подошел к иллюминатору. За стеклом вращалась Х-89 — ржавая, безжизненная.
— Дурь, — сказал он вслух. — Неуместная дурь.
Он не пытался понять сон. Не пытался вспомнить детали. Не пытался найти смысл. На войне нет места снам. Есть только приказы, команда, бой.
Он посмотрел на часы. До подъема сорок минут. Можно успеть проверить снаряжение.
Хромов поправил форму и вышел в коридор..."