Rufus Ramires
Аудио дневник
— Начните вести аудио дневник. Ежедневное изложение эмоций и впечатлений поможет легче их структурировать и справляться с ними. Я не буду расспрашивать о содержании в будущем, поэтому записывайте, что хотите и когда посчитаете нужным, даже после сеанса. Но не забывайте про даты, Руфус.
Руфус садится на пол возле кухонной стойки, одетый в домашнюю одежду. Через огромные панорамные окна льется рассеянный лунный свет, освещая квартиру мягким холодным свечением. Высокий этаж скрывает шум города, оставляя лишь приглушенную тишину. Ее прерывает первый звук голоса и небрежно сложенные в позе жабы ноги.
— День первый. Меня зовут Руфус Гербель Рамирес. И я не знаю, что сказать… М-да. — он нервно двигает плечами, но берет себя в руки. — Начну, пожалуй, с базы. Сегодня.. всё было как обычно. Работа солдата — грязная, и этим всё сказано. Постоянное давление с разных сторон, — он слегка усмехается. — Хотя есть и продвижение в другой сфере…
Руфус наклоняет голову, задумчиво пробегаясь пальцами по краю стойки.
— Винная индустрия. Сегодня я выпил две бутылки вина! — он театрально вскидывает руки, но быстро опускает, ухмыляясь. Шутит, конечно. Хотя нет, не шутит. Выпил. Просто так совпало, что работа серьезная, а алкоголь хороший.
Он вздыхает, глядя на свои руки.
— День был сложный. Всё еще привыкаю к Детройту, хотя уже почти год здесь. Совсем другой мир. Не Сальвадор, не Мексика. Но это и хорошо – расту. Люди сразу цепляются за мой испанский акцент, будто он делает меня инородным. Но что поделать… Интересно, насколько сильно язык определяет личность? Рад, что могу вести запись на испанском. Я уже начал путаться в нем. Иногда забывать. Странное ощущение, если честно. Будто теряю часть себя – сли драматизировать.
Руфус на секунду замолкает, задумчиво сдвигая брови.
— Зато сегодня у меня есть маленькая победа. Я почти довел до совершенства пародию на одно сладкое вино с родины. До оригинала ещё далеко, но я доволен. По этому поводу я и выпил две бутылки. Почти бы нашел неприятности, но это уже детали.
За время монолога он расслабился, его голос стал спокойнее, а губы растянулись в едва заметной улыбке. Он подполз ближе к камере, берет её в руки.
«Запись закончена. Время: 11:04.»
Руфус лежит в темной комнате. Узкий луч света с трудом пробивается сквозь плотные шторы. Его тело утопает в скомканных простынях, а одежда осталась не смененной с самого вечера. Камера включена, но он молчит. Долго. Минут пять, а может и больше. Почти засыпает, но вдруг говорит — хрипло, медленно, будто издалека, будто не с ним.
— ..день восемьсот пятьдесят третий.
Он дышит. Окна дребезжат под воздействием завывающего вместе с ним ветра.
Голос усталый, но не физически. Бездонная пустота, спрятанная за ровным тоном. Легкость с которой вопрос утонул в тишине помещения было не измерить даже точными весами.
— Мои эмоции – враги моей логической, рациональной жизни. Она буквально трещит под их весом. Бывает же всё так паршиво заканчивается: выживаешь, выживаешь годами, жертвуешь, приобретаешь, жертвуешь, жертвуешь, жертвуешь… А потом голова, вроде бы здоровая, а по факту больная, шепчет: «Это точно моя жизнь?» или «Мне суждено жить так?»
Его дыхание становится не в раз тяжелее.
— И всегда, блядь, с такой интонацией, будто моя настоящая жизнь – это конское дерьмо. Нет, даже хуже. И хрен, что добытая потом, морем пота.
Столько страданий и стараний. Впервые показалось, что все устаканилось. После войны было не так сложно. В Мексике. Я выжил, я добился, чего хотел.
Он резким движением смахивает камеру. Раздается глухой стук. Тишина. Двадцать секунд. Потом кадр меняется — Руфус поднимает устройство, его лицо больше не взбалмошное.
Он перекладывает пистолет из одной руки в другую, откидывается на постель, подводит курок к виску. Камера продолжает снимать, но он даже не смотрит в неё. Глаза блеклые, несфокусированные. На губах засохшие капли вина, темные круги под глазами пробиваются сквозь слой макияжа. Долгие двадцать минут. Без движения. Только глубокое дыхание на фоне.
«Запись закончена. Время: 26:46.»
Руфус устанавливает камеру сбоку от раковины — под углом золотого сечения, включает воду и начинает мыть посуду. Вода шумит ровным, убаюкивающим потоком. Кухонный свет тусклый, несмотря на ночь за окном. Руф не любил яркое освещение дома. Это ведь дом?
Руфус моет посуду, погружаясь в ритуал — руки двигаются с отрешённой методичностью за годы малолетних подработок, взгляд периодически цепляется за объектив восстанавливая зрительный контакт с бездушной линзой.
— Люблю мыть посуду. Напоминает детство. Хорошие моменты детства. Про остальное — либо матом, либо никак. — он пожимает плечами, тщательно проводя губкой по внутренней стороне бокала.
— Сегодня мало посуды. Перед ужином был в ресторане по чёрной работе. Может, просто устал, но рожи всех там… К-хм.
Что руководители, что персонал. Всегда раздражали, но в последнее время я слишком остро это чувствую. Будто ощущения умножили. Даже изнутри.
Пауза между фразами тянется вместе с каплями воды, стекающими в слив. Руфус выключает кран, пальцы с усилием освобождаются от резиновых перчаток. Он опирается на столешницу, как будто она — последний остров в океане, где еще можно стоять.
— Снова дети. Пятеро. Может, больше. Они появляются, будто прямиком из ада. И всё чаще. Всё кровавее. Один труп мой.
Рука скользит по лицу. Мгновение — и он будто стареет лет на десять. Пальцы, с нажимом массирующие виски, знают, как выглядит отчаяние на ощупь.
— В этот раз было сложнее. Мальчишка валялся возле мусорных баков, как выброшенный хлам. Да, он был втянут. Но, блядь… тело ребёнка среди гнилых отходов. Крысы уже принюхивались.
Он тяжело выдыхает — не воздух, а что-то ржавое, въедливое, застрявшее в горле.
— Это начинает меня выбешивать. Я честно стараюсь этого не допускать. Говорю с ними, объясняю, пытаюсь… Но они всё равно лезут. И дохнут.
— Что хуже — мне их по-человечески жаль.
Тишина падает, как занавес. Резко, без объявления.
— Порой скучаю по Афганистану. Там убиваешь по приказу. Без размышлений. Без этой грязи. Или по первому году в Детройте.. Хотя нет. Та же жесть. Просто меня тогда ещё не подпускали близко.
Он встряхивает головой, будто стряхивает назойливую мысль, но та упорно цепляется.
— А, ещё. Моя романтическая линия с той женщиной закончилась так же внезапно, как началась. Она буквально избила меня букетом роз. Роз. Подаренных.
Руфус коротко, но безрадостно смеётся.
— Меня в детстве били палками, но я был благодарен, что без говна. Женщины действительно с другой планеты.
Он швыряет перчатки в раковину, берёт камеру в руки. Пространство покачивается вместе с изображением, как если бы сам вечер утратил равновесие. Впрочем когда так не было?
— Думаю, это отличный повод выпить.
От её трупа было действительно тяжело избавиться, чем не повод отпраздновать Шато Марго 1996 года?