могг евангелие: 3 ночи с касом на даче.сладко.ладно.шоколадно
«Ледяная вода»
У Каса была дача. Это само по себе было абсурдно. Ангел Божий, который существовал с начала времён, который видел, как рождаются и умирают галактики, который вытащил Дина Винчестера из ада — этот ангел владел шестью сотками в Подмосковье. Дин не знал, как это произошло. Дин не хотел знать. Дин просто принял это как факт, потому что за годы рядом с Касом он научился принимать многое.
Дача была старой. Не «старой» в смысле «винтажной» или «с историей». Старой в смысле «здесь всё разваливается, и никто не пытался это исправить с 1987 года». Дом был деревянный, покосившийся, с окнами, которые не закрывались до конца, и с крыльцом, которое скрипело так, будто жаловалось на свою судьбу. Участок зарос травой по пояс. Где-то в глубине был колодец. Дин не проверял, есть ли там вода. Он боялся узнать ответ.
Каким-то образом Кас получил эту дачу в наследство от человека по имени Пётр Иванович, который умер в 1993 году. Кас не объяснил, как он познакомился с Петром Ивановичем. Кас не объяснил, почему Пётр Иванович оставил дачу именно ему. Кас просто сказал: «Он был хорошим человеком. Я помог ему однажды. Он запомнил». Дин не стал уточнять. С Касом лучше было не уточнять.
Они приехали на дачу вечером. Дин не помнил, зачем они приехали. Кажется, Кас сказал, что им нужно «побыть в тишине». Кажется, Дин согласился, потому что у него не было выбора. Кажется, всё это было ошибкой.
Душ на даче был отдельной достопримечательностью. Он находился в пристройке, которая когда-то, вероятно, была летней кухней, а потом стала чем-то средним между сараем и местом, где происходят преступления. Дверь в душ не закрывалась. Она просто прислонялась. Если её толкнуть — она падала. Дин проверил это дважды.
Стены душа были покрыты налётом. Это был не просто налёт. Это был налёт с историей. Он был белый, с желтоватыми разводами, и он покрывал всё: кафель, кран, лейку, даже потолок. Дин не знал, из чего он состоит. Он не хотел знать. Он подозревал, что это известь, плесень и, возможно, чьи-то мечты, которые так и не сбылись.
Запах в душе был странным. Он был не неприятным, но и не приятным. Он был каким-то средним — как будто кто-то пытался отмыть это место хлоркой, но хлорка сдалась и ушла, оставив после себя только воспоминание. Пахло сыростью, старым мылом и чем-то ещё. Чем-то, что Дин не мог назвать. Чем-то, что, возможно, было запахом времени.
Вода в душе была ледяной. Не прохладной. Не освежающей. Ледяной. Как будто труба шла напрямую из какого-то подземного озера, которое никогда не видело солнца. Дин проверил кран. Он повернул его влево. Вода стала холоднее. Он повернул его вправо. Вода стала ещё холоднее. Он повернул его до упора. Вода стала настолько холодной, что у него заныли зубы, хотя он ещё даже не зашёл внутрь.
— Да, — сказал Кас из комнаты.
— У тебя тут нет горячей воды.
— И ты не пытался это исправить?
— Я пытался. Однажды. Вода стала ещё холоднее.
Дин закрыл глаза. Он считал до десяти. Потом до двадцати. Потом сдался.
За дверью душа, на полу, лежал кусок торта. Он лежал там уже некоторое время — Дин заметил его, когда они приехали. Он не знал, откуда он взялся. Потом Кас объяснил.
— Это от Сюзанночки, — сказал он.
— От Сюзанночки. Она живёт в соседней деревне. Она принесла торт, когда узнала, что я приехал.
— Она знает всё. Она видит сквозь стены.
— Да. Но она хорошая. Она печёт торты.
Дин посмотрел на торт. Торт был ужасен. Это было видно даже с расстояния. Коржи были сухие, как земля в пустыне. Крем был серый — не серо-бежевый, а именно серый. Розочки из крема, которые должны были украшать верх, выглядели так, будто их лепил человек, который никогда не видел роз. Одна из них упала набок и осталась так. Ягоды, которые должны были быть вишнями, были сморщенными и чёрными. Торт выглядел так, будто его испекли с ненавистью.
— Я не могу это описать словами.
— Это как если бы кто-то взял все плохие вещи в мире и засунул их в торт. Но при этом хотел, чтобы ты чувствовал благодарность.
Дин смотрел на торт. Торт смотрел на него. Дин отвернулся.
— Потому что я не хотел его есть. Но я не хотел его выбрасывать. Он от Сюзанночки. Она обидится.
— Она узнает, если ты его выбросишь?
Дин зашёл в душ. Он закрыл за собой дверь — точнее, прислонил её к косяку. Она осталась стоять. Он разделся. Он посмотрел на кран. Кран посмотрел на него. Дин вздохнул и повернул вентиль.
Вода хлынула. Ледяная. Дин задохнулся. Его кожа покрылась мурашками. Его мышцы сжались. Его мозг закричал: «Почему ты это делаешь?». Дин не знал ответа. Дин просто стоял под водой и позволял ей убивать его.
Он услышал шаги. Потом дверь — та самая дверь, которая не закрывалась — отворилась. Кас стоял в проёме. Он был без плаща. Это было странно. Дин редко видел Каса без плаща. Кас без плаща выглядел меньше. Уязвимее. Человечнее.
Дин посмотрел на него. Вода текла по его лицу. Она была холодной. Она была такой холодной, что он почти не чувствовал её. Почти.
Кас зашёл. Он закрыл дверь — точнее, прислонил её к косяку. Она осталась стоять. Он разделся. Дин смотрел. Он не хотел смотреть. Он смотрел.
Кас шагнул под воду. Он не вздрогнул. Он не задохнулся. Он просто стоял. Ангел, который видел лицо Бога, стоял под ледяной водой на даче в Подмосковье и не реагировал. Дин не знал, что это значит. Дин не был уверен, что хочет знать.
— Я не чувствую холода. Но я знаю, что он есть. Я вижу, как ты дрожишь.
Дин хотел возразить. Но его зубы стучали. Он закрыл рот.
Кас шагнул ближе. Вода текла между ними. Она была ледяной. Она была везде. Кас протянул руку. Он коснулся плеча Дина. Его пальцы были холодными — такими же холодными, как вода. Но что-то в этом прикосновении было тёплым. Что-то, что не имело отношения к температуре.
Дин посмотрел на него. Вода текла по его лицу. Вода текла по лицу Каса. Они стояли в душе на даче, где всё было сломано, где налёт покрывал стены, где вода была ледяной, где за дверью лежал ужасный торт от Сюзанночки, и Кас хотел его обнять.
Кас обнял его. Это было неуклюже. Кас всегда обнимал неуклюже — как будто он изучал объятия по книге и всё ещё не до конца понял инструкцию. Его руки легли на спину Дина. Его подбородок упёрся в плечо Дина. Его тело было холодным — как вода, как налёт, как всё в этом душе. Но Дин прижался к нему. Дин обнял его в ответ. Дин закрыл глаза.
Вода текла. Она текла по их спинам, по их рукам, по их волосам. Она была ледяной. Она была такой ледяной, что Дин почти не чувствовал её. Почти. Но он чувствовал Каса. Он чувствовал его руки. Он чувствовал его дыхание. Он чувствовал его сердце — или что-то, что заменяло Касу сердце. Оно билось. Медленно. Ровно. Как будто у него было время. Как будто у них было время.
— Потому что я хотел, чтобы ты увидел мою дачу.
— В душе налёт. И странный запах.
— За дверью лежит ужасный торт от ведьмы Сюзанночки.
— И ты хотел, чтобы я это увидел?
Кас прижался к нему сильнее. Его руки сжались на спине Дина. Его дыхание стало глубже.
— Потому что это моё, — сказал он. — Это единственное, что принадлежит мне. Не небо. Не ад. Не миссии. Не апокалипсисы. Это. Дача. Душ. Налёт. Ледяная вода. Торт Сюзанночки. Это моё. И я хотел разделить это с тобой.
Дин не знал, что сказать. Он стоял под ледяной водой, в душе, который пах странно, в объятиях ангела, который любил его, и он не знал, что сказать. Поэтому он ничего не сказал. Он просто держал Каса. Он просто позволял воде течь. Он просто позволял себе чувствовать.
Они вышли из душа через некоторое время. Дин не знал, через какое. Время в этом душе текло иначе. Может, быстрее. Может, медленнее. Может, его вообще не было.
Они вытерлись полотенцами, которые были жёсткими, как наждачная бумага. Дин не жаловался. Кас не жаловался. Они оделись. Они вышли из пристройки. За дверью всё ещё лежал торт. Он всё ещё был ужасен. Дин посмотрел на него. Торт посмотрел на него. Дин отвернулся.
— Что мы будем с ним делать? — спросил он.
— Не знаю, — сказал Кас. — Может, съедим?
Дин посмотрел на торт. Потом на Каса. Потом на дом. Потом на небо. Небо было серым. Как торт. Как налёт. Как всё в этом месте.
Кас посмотрел на него. Его глаза были синими. Как вода. Как лёд. Как что-то, что Дин не мог назвать.
— Нет. Но я люблю тебя. И этого достаточно.
Кас улыбнулся. Медленно. Тепло. Как будто внутри него что-то оттаяло. Как будто ледяная вода наконец сделала что-то хорошее.
— Этого достаточно, — сказал он.
Они пошли в дом. Торт остался лежать за дверью душа. Он лежал там всю ночь. Утром его не стало. Дин не спрашивал, что с ним случилось. Кас не объяснял. Сюзанночка не приходила. Но где-то в соседней деревне, в маленьком доме с красной крышей, ведьма по имени Сюзанночка улыбнулась и сказала: «Они съели. Хорошо».
Они не съели. Но она этого не узнала. Она видела сквозь стены, но не сквозь ложь. Иногда ложь — это милосердие. Иногда торт — это торт. Иногда душ на даче — это всё, что нужно.
Утром Дин проснулся на продавленном диване. Кас спал рядом — или не спал, Дин никогда не мог понять. В доме пахло сыростью и старым деревом. За окном кричали птицы. Не красные. Не из Angry Birds. Обычные. Дин слушал их и думал о том, что жизнь странная штука. Он проиграл всё в казино. Он научился моггать. Он целовал ангела на трассе в Оклахоме. Он стоял под ледяной водой в душе с налётом. И теперь он лежал на диване на даче в Подмосковье, и рядом с ним спал ангел, и за дверью больше не было торта.
Дин улыбнулся. Он повернулся на бок. Он посмотрел на Каса. Кас посмотрел на него. Его глаза были синими. Как вода. Как лёд. Как что-то, что Дин не мог назвать.
— За дачу. За душ. За налёт. За ледяную воду. За торт.
Дин не ответил. Он просто придвинулся ближе. Он просто закрыл глаза. Он просто позволил себе быть здесь. На даче. С Касом. С ледяной водой. С налётом. С тортом, которого больше не было.
«Копчиковый ход»
Всё началось с того, что Кас позвонил Кроули.
Дин не знал, зачем Кас позвонил Кроули. Дин не знал, что Кас вообще умеет звонить Кроули. Дин не знал, что у Каса есть номер Кроули. Дин не знал многого, и это его беспокоило. Он сидел на продавленном диване на даче, смотрел на Каса, который держал телефон у уха, и ждал. Он не знал, чего ждёт. Он просто ждал.
Кас стоял посреди комнаты. Его плащ был застёгнут неправильно — одна пола свисала ниже другой. Он не замечал. Он смотрел в стену. Он слушал.
— Кроули, — сказал Кас. — Это Кас.
— Я звоню, потому что хотел спросить. Ты знаешь что-нибудь о эпителиальном копчиковом ходе?
Дин поперхнулся воздухом. Он посмотрел на Каса. Кас не смотрел на него. Кас смотрел в стену.
— Что? — сказал Кас. — Нет. Нет, у меня его нет. У меня вообще нет копчика. Я ангел. У меня есть только... — Пауза. — Я не знаю, что у меня есть. Это неважно. Я спрашиваю для Дина.
Дин замер. Он не спрашивал ни о каком копчиковом ходе. Он вообще не знал, что это такое. Он не хотел знать. Он хотел, чтобы Кас положил трубку.
— Дин не говорил, что у него есть копчиковый ход, — сказал Кас. — Но я подумал, что если есть, то это может быть проблемой. Я читал об этом в интернете. Это... — Пауза. — Это нехорошо.
Дин открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
Кас не положил. Кас снова прижал телефон к уху.
— Кроули, — сказал он. — Ты ещё здесь?
Пауза. Потом что-то громкое. Дин не слышал слов. Он слышал только звук. Это был звук, который издаёт человек, когда очень долго терпел и наконец сломался.
— СУКА Я ПРОЕБАЛ, — сказал Кроули.
Дин моргнул. Кас моргнул. Телефон моргнул — нет, телефон не моргнул, телефон просто передал звук, но Дин мог поклясться, что даже телефон был в шоке.
— СУКА. Я. ПРОЕБАЛ, — повторил Кроули. Его голос был громким. Очень громким. Он звучал так, будто Кроули стоял рядом, а не в другом измерении. — Я проебал, Кас. Ты понимаешь? Я проебал.
— Что ты проебал? — спросил Кас.
— ВСЁ, КАС. ВСЁ, ЧТО МОЖНО БЫЛО ПРОЕБАТЬ. И ТО, ЧТО НЕЛЬЗЯ. ТОЖЕ ПРОЕБАЛ.
— НЕ ПОНЯТНО. ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ. ТЫ НИКОГДА НЕ ПОНИМАЕШЬ.
— Я НЕ БУДУ ОБЪЯСНЯТЬ. Я ЕДУ К ВАМ.
— К ВАМ. НА ДАЧУ. Я ЗНАЮ, ГДЕ ВЫ.
Кроули положил трубку. Кас посмотрел на телефон. Потом на Дина. Потом снова на телефон.
Дин посмотрел на него. Долго. Потом закрыл лицо руками.
— Кас, — сказал он. — Я тебя люблю. Но иногда я не понимаю, как ты существуешь.
— Ты тоже существуешь по воле Отца.
Кроули появился через двадцать минут. Он не постучал. Он не вошёл через дверь. Он просто появился — в центре комнаты, с хлопком, как всегда. Но на этот раз что-то было не так. Что-то было очень не так.
Кроули стоял, и его лицо было перекошено. Не в прямом смысле — в переносном. Но и в прямом тоже немного. Он выглядел так, будто внутри него что-то сломалось. Что-то важное. Что-то, что держало его вместе.
Он был одет в свой обычный костюм. Чёрный. Дорогой. Идеально выглаженный. Но даже костюм выглядел уставшим. Даже костюм знал, что что-то не так.
— Кроули, — сказал Кас. — Ты пришёл.
— Да, — сказал Кроули. Его голос был тихим. Слишком тихим. Это было страшнее, чем крик. — Я пришёл.
Кроули посмотрел на него. Потом на Дина. Потом снова на Каса.
— У меня эпителиальный копчиковый ход, — сказал он.
Тишина. Дин посмотрел на Каса. Кас посмотрел на Дина. Кроули посмотрел на них обоих.
— Эпителиальный. Копчиковый. Ход, — повторил Кроули. Медленно. Как будто разговаривал с детьми. — Это болезнь. Это... — Он сглотнул. — Это унизительно.
— Но ты демон, — сказал Дин. — Демоны не болеют.
— Я знаю, что демоны не болеют, — сказал Кроули. Его голос начал подниматься. — Я знаю. Но я болею. Я. Болею. Эпителиальным. Копчиковым. Ходом.
— Я не знаю как, — сказал Кроули. — Я не знаю. Я просто проснулся, и он был там. Он был там, Кас. Он был там, и он болел. И я не мог его вылечить. Я пробовал. Я пробовал всё. Магию. Молитвы. Я даже звонил в страховую. Они сказали, что это не покрывается.
— У тебя есть страховка? — спросил Дин.
— У меня всё есть, — сказал Кроули. — У меня есть всё, кроме достоинства. Потому что достоинство осталось в копчике.
Дин открыл рот. Закрыл. Он не знал, что сказать. Он не думал, что когда-нибудь окажется в ситуации, где ему придётся сочувствовать Кроули из-за копчика. Но вот он здесь. Вот они все здесь.
— Кроули, — сказал Кас. — Мне жаль.
— Тебе жаль? — Кроули посмотрел на него. Его глаза сузились. — Тебе жаль?
— Ты. Ангел. Который никогда ничего не терял. Который никогда не болел. Который никогда не проигрывал. Тебе. Жаль. Меня.
Кроули сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его лицо было близко к лицу Каса. Слишком близко.
— Ты знаешь, что я чувствую, Кас? — сказал он. — Ты знаешь?
— Я чувствую, что я проиграл. Всё. Всю свою жизнь. Всё, что я делал. Всё, чего я добился. Всё это — ничто. Потому что у меня эпителиальный копчиковый ход. И никто. Никто. Не может это исправить.
— Я могу попробовать, — сказал Кас.
— Я могу попробовать исцелить тебя. Я ангел. У меня есть сила.
Кроули посмотрел на него. Долго. Потом засмеялся. Это был нехороший смех. Это был смех человека, который сломался.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Это не лечится. Это... — Он замолчал. — Это не лечится ангельской силой. Это лечится только одним.
— Иммиграцией, — сказал Кроули. — Я уезжаю. Я уезжаю из этой страны. Из этого измерения. Из этой жизни. Я уезжаю в Армению.
— Да. В Армению. Там нет эпителиального копчикового хода. Я проверял.
— Как ты проверял? — спросил Дин.
— У Армении есть посольство в аду?
— У Армении есть посольство везде, — сказал Кроули. — Армения — это везде.
Дин не знал, что на это сказать. Он посмотрел на Каса. Кас посмотрел на него. Кас выглядел так, будто пытался понять, что происходит. Он не понимал. Он никогда не понимал. Это было его проклятием и его благословением.
— Кроули, — сказал Кас. — Ты не можешь просто уехать.
— Но ты демон. У тебя есть обязанности.
— У меня нет обязанностей. Я свободен. Я всегда был свободен. Просто никто не говорил мне об этом.
— Кас, — сказал Кроули. — Заткнись.
Мэг появилась через окно. Она не постучала. Она не вошла через дверь. Она просто влетела — нет, она не влетела, она впрыгнула, как кошка, которая знает, что она нежеланный гость, но ей плевать. Стекло не разбилось. Окно не сломалось. Мэг просто оказалась в комнате, и никто не понял, как.
— Что здесь происходит? — сказала она.
Дин посмотрел на неё. Потом на Кроули. Потом на Каса. Потом снова на Мэг.
— Мэг, — сказал он. — Что ты здесь делаешь?
— Я следила за Кроули, — сказала Мэг.
— Все знают. Он кричал «СУКА Я ПРОЕБАЛ» на весь ад. Демоны до сих пор в шоке.
Кроули посмотрел на неё. Его лицо было тёмным.
— Это моё дело. Всё, что касается Каса, — моё дело.
Мэг посмотрела на него. Её глаза были тёмными. Её улыбка была острой.
— Потому что Кас спас меня, — сказала она. — Он не должен был. Но он спас. И теперь я должна ему. И я не позволю никому — ни демону, ни ангелу, ни тебе, Дин — обидеть его.
— Я не обижаю его, — сказал Дин.
— Это не обида. Это... — Дин замолчал. — Это неважно.
Мэг подошла к Касу. Она встала между ним и Кроули. Она посмотрела на Кроули. Кроули посмотрел на неё.
— Ты не тронешь его, — сказала Мэг.
— Я не собирался, — сказал Кроули.
Кроули вздохнул. Это был долгий вздох. Вздох человека, который устал. Вздох демона, который проиграл. Вздох существа, у которого болит копчик.
— Мэг, — сказал он. — Я не хочу с тобой ссориться.
— Кроули, — сказал Кас. — Может, тебе стоит сесть?
Кроули посмотрел на него. Потом на Мэг. Потом на Дина. Потом на стул. Он сел. Не потому что хотел. Потому что устал.
Они сидели в комнате на даче. Кроули на стуле. Мэг у окна. Дин на диване. Кас рядом с Дином. Торт Сюзанночки всё ещё лежал за дверью душа — нет, его уже не было, но все о нём помнили. Все помнили.
— Итак, — сказал Дин. — Ты уезжаешь в Армению.
— Там нет шаурмы, — повторил Кроули. — Я ненавижу шаурму. Я ненавидел её всю свою жизнь. Но я никогда не мог её избежать. Она везде. В аду. В раю. В Оклахоме. Везде. Но не в Армении.
— В Армении есть шаурма, — сказал Кас.
Кроули посмотрел на него. Его глаз дёрнулся.
— Ты проверял, есть ли в Армении шаурма?
— Потому что ты сказал, что уезжаешь туда. Я хотел убедиться, что ты будешь счастлив.
Кроули молчал. Он молчал долго. Потом он засмеялся. Это был другой смех. Не тот, что раньше. Этот смех был тихим. Усталым. Человеческим.
— Кас, — сказал он. — Ты невозможный.
— Это не перестало быть правдой.
Дин смотрел на них. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, почему Кроули смеётся. Он не понимал, почему Кас проверял шаурму в Армении. Он не понимал многого. Но он был здесь. И Кас был здесь. И этого было достаточно.
— Кроули, — сказал Дин. — Ты говорил что-то про 1300.
— 1300. Ты сказал, что я должен тебе 1300.
— Говорил. В прошлом году. Ты сказал, что я должен тебе 1300 долларов.
— И то, что я проебал. Всё проебал. Включая твои 1300.
— Потому что я уезжаю в Армению. И потому что у меня эпителиальный копчиковый ход. И потому что... — Кроули замолчал. — Потому что я устал.
Дин смотрел на него. Потом на Каса. Потом на Мэг. Потом снова на Кроули.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Я не буду спрашивать.
— Мудрое решение, — сказал Кроули.
Кроули встал. Он поправил костюм. Он посмотрел на них — на Дина, на Каса, на Мэг. Он улыбнулся. Это была странная улыбка. Не злая. Не добрая. Просто усталая.
— У меня есть всё, кроме достоинства и копчика.
Кас кивнул. Он не понял. Но он кивнул.
— Кроули, — сказал он. — Я буду скучать.
Кроули посмотрел на него. Его лицо дрогнуло. Что-то внутри него сломалось. Что-то другое. Не копчик. Что-то глубже.
— Я тоже, — сказал он. — Наверное.
— Он... — Кроули замолчал. — Он особенный.
Кроули кивнул. Он повернулся к Дину.
Кроули улыбнулся. Потом он исчез. Просто исчез. Без хлопка. Без света. Без ничего. Он просто ушёл. Как будто его никогда не было.
Мэг посмотрела на пустое место, где он стоял.
— Я знаю. Он всегда возвращается.
Мэг улыбнулась. Её улыбка была острой. Но в ней было что-то тёплое.
— Потому что он проебал, — сказала она. — Но он не сдался. Он просто уехал в Армению. Это не то же самое.
Кас кивнул. Он не понял. Но он кивнул.
Кроули сидел в маленьком кафе в Ереване. Перед ним стояла чашка кофе. Рядом лежала газета. На армянском. Он не понимал армянский. Но ему было всё равно. Он смотрел на улицу. Люди шли мимо. Они не знали его. Они не знали, кто он. Они не знали, что у него был эпителиальный копчиковый ход. Они не знали, что он проебал.
Он отпил кофе. Кофе был хороший. Лучше, чем в аду.
Он подумал о Касе. О Дине. О Мэг. О торте Сюзанночки. О ледяной воде. О налёте. Обо всём.
— Сука, — сказал он тихо. — Я всё-таки проебал.
Но это было неважно. Потому что он был в Армении. И здесь не было шаурмы. И здесь не было 1300 долларов, которые он должен был получить от Дина. И здесь не было ничего, кроме него самого.
«Кошмар на даче»
Сэм появился на даче в шесть утра. Он не постучал. Он не позвонил. Он просто вошёл — как человек, который знает, что дверь всё равно не закрывается, и не видит смысла соблюдать формальности. Дин спал на диване. Кас не спал — он сидел в кресле и смотрел в стену. Мэг спала на полу, укрывшись своим пальто. Кроули уехал в Армению. Торт Сюзанночки исчез. Мир был почти нормальным.
Сэм стоял в дверях, и его лицо было бледным. Не просто бледным — серым. Как налёт в душе. Как торт Сюзанночки. Как что-то, что не должно быть на человеческом лице.
— Сэм? — сказал Дин. Он сел на диване. Его спина хрустнула. Он поморщился. — Ты чего здесь?
— Дин, — сказал Сэм. Его голос был тихим. Слишком тихим.
Сэм открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это. — Сэм показал руками что-то неопределённое. — Это. У меня это.
— Сэм, — сказал Дин. — Говори нормально.
Сэм посмотрел на него. Потом на Каса. Потом на Мэг. Потом снова на Дина.
— У меня генитальный... — начал он.
— У меня генитальный герпес, — сказал Сэм.
Тишина. Долгая. Очень долгая. Кас смотрел в стену. Мэг спала. Дин смотрел на брата.
— Сэм, — сказал он наконец. — Это сон.
— Это сон. Мы спим. Ты не можешь прийти сюда в шесть утра и сказать, что у тебя генитальный герпес. Это нереально.
— Сэм, — сказал Кас. Он не повернул головы. Он всё ещё смотрел в стену. — Ты в порядке?
— Нет, — сказал Сэм. — У меня генитальный...
— Я слышал, — сказал Кас. — Мне жаль.
— Ты всё ещё Сэм. Ты всё ещё брат Дина. Ты всё ещё человек. Болезнь не меняет этого.
Сэм посмотрел на него. Что-то в его лице дрогнуло.
Дин смотрел на них обоих. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, почему Кас говорит такие вещи. Он не понимал, почему Сэм выглядит так, будто ему стало легче. Он не понимал многого.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Допустим. Что дальше?
— У нас у всех... — Сэм замолчал.
— У нас у всех опухоль в мозге.
Тишина. Ещё более долгая. Ещё более глубокая. Мэг проснулась. Она села на полу и посмотрела на Сэма.
— Опухоль, — повторил Сэм. — В мозге. У всех.
— У Кроули тоже, — сказал он. — Наверное. Я не проверял.
Дин откинулся на диване. Он смотрел в потолок. Потолок был старый. Потолок был в трещинах. Потолок видел многое.
— Опухоль в мозге, — сказал он.
— Я знаю. Я просто... — Дин замолчал. — Я просто не знаю, что сказать.
Они сидели в комнате. Сэм на полу. Мэг на подоконнике. Кас в кресле. Дин на диване. Никто не говорил. Никто не знал, что говорить.
— Это несправедливо, — повторил Кас. — Мы только что пережили казино. Мы только что пережили могг. Мы только что пережили душ с налётом. Мы только что пережили торт Сюзанночки. Мы только что пережили Кроули. И теперь это.
— Жизнь несправедлива, Кас, — сказал Дин.
— Я знаю. Но это не значит, что я должен это принимать.
— Ты не должен. Но ты не можешь это изменить.
Кас посмотрел на него. Его глаза были синими. Как вода. Как лёд. Как что-то, что Дин не мог назвать.
— Я могу исцелить вас, — сказал Кас.
— Ты не можешь исцелить опухоль в мозге.
— Кас, ты потерял большую часть своей силы.
— Кас, — сказал Дин. — Ты не можешь рисковать собой ради нас.
— Тогда я должен вас исцелить. Иначе я не буду живым. Я буду... — Кас замолчал. — Я буду пустым.
Дин смотрел на него. Он не знал, что сказать. Он не знал, как сказать Касу, что он не должен жертвовать собой. Он не знал, как сказать Касу, что он любит его. Он не знал многого.
— Кас, — сказал он. — Перестань.
— Ты эгоист. Ты хочешь пожертвовать собой, чтобы чувствовать себя лучше. Ты не думаешь о нас. Ты думаешь о себе.
Кас смотрел на него. Его лицо не менялось. Но что-то в нём менялось. Что-то глубоко внутри.
— Я не эгоист, — сказал он тихо.
— Перестань называть меня эгоистом.
— Я не называю тебя эгоистом. Я называю тебя эгоистом.
Кас моргнул. Медленно. Один раз.
— Дин, — сказал Кас. — Ты подонок.
— Ты подонок, — повторил Кас. — Ты эгоист и подонок.
— Ты подонок. Ты всегда был подонком. Ты подонок, который думает, что он хороший. Ты подонок, который спасает людей, чтобы чувствовать себя лучше. Ты подонок, который не умеет принимать любовь.
Дин смотрел на него. Его руки сжались в кулаки. Его челюсть напряглась. Его глаза сузились.
— Кас, — сказал он. — Слушай меня внимательно.
Кас замолчал. Он смотрел на Дина. Его глаза были широко открыты. Его рот был приоткрыт. Он выглядел так, будто его ударили.
— Я тебя люблю, — повторил Дин. — И поэтому ты не должен жертвовать собой. Потому что если ты умрёшь, я умру. Не от опухоли. От тебя.
Кас смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Ты эгоист, — сказал он наконец.
— Но ты мой эгоист. И мой подонок.
Кас улыбнулся. Медленно. Тепло. Как будто внутри него что-то оттаяло.
— Я не буду жертвовать собой, — сказал он.
— Ты не будешь жертвовать собой. Никогда. Ни ради меня. Ни ради Сэма. Ни ради кого-либо.
Дин смотрел на него. Потом на Сэма. Потом на Мэг. Потом снова на Каса.
Дин открыл глаза. Он лежал на диване. На даче. В комнате. Кас сидел в кресле. Мэг спала на полу. Сэма не было. Торта не было. Налёта не было. Ничего не было.
Дин сел. Его спина хрустнула. Он поморщился. Потом посмотрел на Каса.
— Сэм пришёл и сказал, что у него генитальный герпес. А потом сказал, что у нас у всех опухоль в мозге.
Дин смотрел на него. Его лицо не менялось. Но что-то в нём менялось. Что-то глубоко внутри.
Кас посмотрел на него. Его глаза были синими. Как вода. Как лёд. Как что-то, что Дин не мог назвать.
— Потому что ты должен был сказать первым.
Дин смотрел на него. Потом засмеялся. Потом заплакал. Потом засмеялся снова. Он не знал, что делает. Он не знал, почему. Он просто делал.
Кас встал. Он подошёл к дивану. Он сел рядом с Дином. Дин обнял его. Кас обнял его в ответ. Они сидели так, и мир был тихим, и мир был тёплым, и мир был правильным.
Мэг проснулась. Она посмотрела на них. Она улыбнулась. Потом закрыла глаза и притворилась, что спит.
— У тебя всё ещё нет горячей воды в душе.
— И торт Сюзанночки всё ещё за дверью.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже.
Они сидели так до утра. Утро было серым. Как налёт. Как торт. Как всё в этом месте. Но оно было их. И этого было достаточно.