Царица и царевна. Судьба русской женщины в исторических песнях
Есть такой штамп, изобретенный еще советской пропагандой, — «навеки в памяти народной». Право определять, что там в памяти — навеки, а что дня на два, — важная государственная прерогатива. Мы и сейчас можем это наблюдать: ну, например, подвиги и победы Великой Отечественной, причем только подвиги и победы, ничего больше, — они, конечно, навеки в памяти народной. Кто рискнет усомниться, с тем разберутся правоохранительные органы. А вот, например, предвоенные репрессии — едва ли в памяти. Были и были. Кто старое помянет — тому глаз вон.
Что ж, тем ценнее шанс, который история иногда предоставляет человеку: получить возможность на самом деле заглянуть в бездны народной памяти. Так русский образованный класс открыл для себя в XIX веке народный фольклор. Принесенная из Европы романтическая мода заставила по-новому взглянуть на песни, которые пели крестьяне. Их стали собирать, и с изумлением обнаружили, что в крестьянской среде живы не только лирические и обрядовые песни (красоту которых нужно было заново учиться ценить). Выяснили, что у нас есть свой героический эпос — былины, рассказы о подвигах богатырей, восходящие, возможно, к эпохе Киевской Руси. Слово, кстати, выдуманное, ученое, сказители из северных деревень эти тексты называли старинами (ударение на первый слог).
И еще есть исторические песни. Самые старые из зафиксированных касаются событий XVI века и сложены скорее всего тогда же. «Навеки в памяти» — грозный царь Иван, его свершения и его зверства, события Смуты, похождения лихого бандита Степана Разина.
Их кинулись записывать славянофилы, — ну, тут идеологический интерес вполне прозрачен, некоторые варианты доводилось слышать собирателям в конце XIX века. Но, разумеется, Россия менялась, традиция уходила стремительно, под фабричную гармошку пели уже совсем другие песни.
И да, конечно, в качестве исторического источника в классическом, свойственном как раз XIX веку понимании песни эти никуда не годятся. Что крестьяне вдали от столиц могли знать о происшествиях при дворе? Разумеется, там, как, кстати, и в былинах полно анахронизмов. В одном из текстов, о которых ниже пойдет речь, царица Анастасия посылает сыновей за царем Иваном «в сенат». Или вот помню, как развеселил меня вариант былины о Калине-царе. Там князь Владимир велит «старому казаку Илье Муромцу» прочесть «ерлык», присланный от степного захватчика. «Не по-доброму тут напечатано», — сообщает князю богатырь, ознакомившись с документом.
Но они — как окно, которое мы можем открыть сегодня и заглянуть в исчезнувший мир. Они рассказывают не о том, что было, а о том, как самые обычные жители Руси относились к большой русской истории. О том, что они в истории видели, что выделяли как главное.
Их не так уж много осталось, и для сегодняшнего разговора я позволил себе выбрать два сюжета, хронологически близких, но дело не только в этом. Песни, о которых поговорим, связаны с грустными судьбами двух русских женщин, о которых народ не забывал веками.
И еще они очень красивые, вот что. Это настоящая поэзия.
Отравленная царица
Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева, первая жена Ивана Грозного жизнь прожила недолгую — не больше тридцати лет. И знаем мы про нее совсем немного, неизвестна даже точная дата рождения. Но не столько жизнью, сколько смертью своей она сыграла важную роль в большой русской истории.
Род знатный (собственно, потом они станут Романовыми, создадут новую династию, а то, что Анастасия была замужем за Грозным, — один из аргументов, обосновывающий претензии на власть). В роду — придворные, дядя одно время даже числился опекуном Ивана IV в пору его малолетства. Красавица: когда подросший царь задумал жениться, он выбрал ее лично, отсмотрев огромное количество претенденток. На момент свадьбы ей было не больше 17 лет. А возможно, всего 14. Впрочем, из немногих описаний знаем только, что ростом была царица невелика, зато лицом мила. О характере не знаем почти ничего («сердцем кротка и милостива»), о взглядах — тем более. Родила царю шестерых детей. Сын Димитрий (не тот, которого потом убьют в Угличе, тот сын Марии Нагой, не путайте) случайно погиб во время паломничества царственных родителей к северным монастырям. Три дочери умерли во младенчестве. Сын Иван умер в возрасте 27-лет — это тот самый царевич, которого по преданию царь во гневе убил посохом (достоверность предания под вопросом: когда в советские годы могилу царевича вскрыли, выяснилось, что череп практически не сохранился, проверить легенду не получилось). Сын Федор — последний русский царь из Рюриковичей, на нем прервалась династия.
В 1560-м царица умерла. Перед этим болела, но слухи о том, что ее отравили, бередили столицу уже тогда. И — как писали современники, и как писали историки, и как сам царь намекал бежавшему за границу Андрею Курбскому — именно ее смерть превратила его в безжалостного садиста-параноика. Он тоже верил, что царицу отравили, обвинял в этом своих советников, членов избранной рады, после ее смерти и начался террор. Царь мстил за убийство жены, которую, видимо, искренне любил.
А еще сохранились две песни, сложенные в крестьянской среде, и посвященные смерти царицы. Это тоже косвенное подтверждение тому, что именно ее гибель изменила царя Ивана. Безвестные авторы песен отметили этот важный этап, запомнили, что именно с этого момента и началась новая, страшная жизнь на Руси.
Проклятая Мария Небрюковна
Один из вариантов записан собирателем А.В. Марковым в селе Зимняя Золотица Архангельской губернии от крестьянина Гаврилы Крюкова в самом конце XIX века. Там смерть царицы переживается, как вселенская катастрофа:
А к чему жа, братцы, приуныла все быстра река,
А к чему жа, братцы, приумолкло-приуныло все сине море?
А к чему жа, братцы, приуныли, не шумят-то да лесы темныя?
А к чему жа, братцы, поднебесная звезда с неба отпадала?
А к чему жа, братцы, воску ярого свешша да потыхала жа?
Благоверная цяриця приставляласе.
Царица посылает двух детей, «любимых да ученых» царевичей в сенат («в сенот») звать царя-батюшку. Песня в деталях описывает царя, сидящего на троне в платье царском и венце. Иван спешит к любимой. Анастасия просит его: «Ты не будь жа горечь, не будь спальчив жа», убеждает защищать веру, церкви и монастыри, быть милостивым к боярам и не брать слишком много налогов с простых людей:
А до тих жа хрисьян да чернопахотных:
Ты наложь-ка на их подати по три денежки, —
Ты положь на их по три копеечьки, —
Уж ты много насбирашь казны несчетныя.
Но сильнее всего ее волнует, собирается ли царь, овдовев, снова жениться.
Не женись-ко-се ты в проклятой Литвы,
В проклятой Литвы, орды поганыя
У Кострюка-Небрюка на родной сестры,
На той жа на Марьи Небрюковны:
Как порушитсе наша вера православная.
Царь во гневе бежит из царицыных палат, свеча гаснет, с неба падает звезда, и все понимают, что «вера православная» (то есть обычный и правильный порядок жизни) совсем скоро «порушитсе».
Другая версия (ее опубликовал славянофил П.В. Киреевский в 1864 году) — покороче и попроще, без украшений, но в центре — та же тема: правда, царь клянется умирающей, что будет «холост ходить». Она и здесь убеждает его не жениться
Во той ли матушке проклятой Литве,
На той на Марье на Темрюковне.
Анастасия предсказывает, что Темрюковна принесет в подарок две золотых рубашки для царевичей, но лучше их сначала надеть «на двух псов ядовитых». Почему псы ядовитые? Ну, не знаем, зато красиво.
Царица умирает, царь женится, рубашки надевают на псов, псов разрывает в клочья, но царь теряет волю, не в силах противостоять женским чарам иноземки:
«Не могу поляницой удалой владеть:
Руку-ногу закинет на меня жена, —
Мария Темрюковна, вторая жена Грозного, дочь кабардинского князя, никакого отношения, разумеется, к «матушке проклятой Литве» не имеет. Впрочем, царь поначалу собирался, утешившись слегка и запытав первую порцию врагов, жениться на польской принцессе, но отец-король запросил за нее слишком уж серьезные подарки — Новгород и Смоленск. Брак с «черкешенкой» тоже носил чисто политический характер. Через девять лет после замужества царица Мария внезапно умерла, но царь уже особенно не убивался. Просто казнил тех, кого счел повинными в ее смерти. Похоронили ее, кстати, рядом с Анастасией Романовной. Генрих Штаден, немец на русской службе, о котором «Север» рассказывал, писал, будто это именно Мария Темрюковна подсказала Грозному идею Опричнины, однако оснований доверять ему в этом вопросе нет.
Но вернемся к песне. Итак, «в памяти народной» зафиксировано, что переломный момент правления Грозного — смерть его первой жены. Женитьба на иноземке подчеркивает небывалость, важность происходящего. А «проклятая Литва» — это просто слова, чтобы обозначить все то чудовищное, что с Русью случилось в Смуту. За песней — ощущение связи между гибелью доброй царицы, началом террора и последующей катастрофой, обрушившейся на государство.
И да, много позже выяснилось, что Анастасия Романовна действительно была отравлена. В 2000-м ее останки исследовала группа ученых под руководством заведующей археологическим отделом музеев московского Кремля Т.Д. Пановой. Привлекли криминалистов и химиков, выяснили, что содержание ртути в останках невероятно велико. Яда так много, что использованием лекарств и косметики, в состав которых входила ртуть, это объяснить нельзя. Любопытные подробности — в книге Пановой «Яды в борьбе за власть».
Монография вышла в 2017 году, но ее и сейчас можно приобрести в кремлевском музейном киоске. Я купил ее осенью 2020-го, когда тема ядов в борьбе за власть звучала особенно злободневно. Удивился еще. Вот ведь, подумал, смелые люди. Опасно шутят.
Бедная Ксения
А на излете Смуты сложено было две песни про другую женщину царского рода — дочь Бориса Годунова Ксению. Про нее точно знаем, что красавица — «бровми союзна, телом изобилна, млечною белостию облиянна». Узурпатор трона детей своих стремился воспитать по-европейски, Ксению учили чтению, письму и музыке (случай для допетровской Руси уникальный). Готовили в жены шведскому принцу Густаву, но тот отказался принять православие. Вели переговоры о династическом браке с австрийским императорским домом, но безуспешно. Сговорчивей оказался принц Иоанн Шлезвиг-Гольштейнский — должно быть, процветавшая при Борисе Московия выглядела куда привлекательней, чем собственное нищее княжество, — но прибыв в Москву, он скоропостижно умер, пал жертвой морового поветрия.
Это грустная история — после гибели Бориса Ксения против собственной воли стала любовницей самозванца, Лжедмитрия Первого. Накануне брака Лжедмитрия с Мариной Мнишек ее насильно постригли в монахини. Монахиней и умерла в 1622 году, в возрасте сорока лет.
В песнях — от первого лица — княжна Ксения оплакивает свою грядущую судьбу. Это и есть плач — особый фольклорный жанр:
а полонив меня, хочет постритчи,
Ино мне постритчися не хочетъ,
на добрых молотцов посмотрити.
А кому будетъ по вас да ходити,
Реалисты XIX века много нам всего рассказали о простых русских людях, темных, косных, сдавшихся тупости и водке. В этом есть своя правда. Но ведь они же — темные, косные, неграмотные — и сложили эти удивительные по красоте песни.